Вверх страницы
Вниз страницы

ЗНАКИ ИСПОЛНЕНИЯ ПРОРОЧЕСТВ

Объявление

ПРАВИЛА ФОРУМА размещены в ТЕХНИЧЕСКОМ РАЗДЕЛЕ: http://znaki.0pk.ru/viewtopic.php?id=541

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЗНАКИ ИСПОЛНЕНИЯ ПРОРОЧЕСТВ » История и сущность Православия » Старцы и старчество. Наставления и советы.


Старцы и старчество. Наставления и советы.

Сообщений 281 страница 300 из 902

281

бывает  :D

0

282


Cтарец Гавриил Карейский Святая Гора Афон

Если хочешь иметь большой доход - раздай все другим. Если хочешь стать бомжом - собирай вещи -- афонский старец Гавриил о семье, любви и вере Вблизи столицы Афона Кареи есть келья Святого Христодула, где уже на протяжении многих лет подвизается геронда Гавриил -- известный афонский старец, за советом к которому съезжаются паломники со всего мира.

Самый большой враг в семейной жизни - это эгоизм. Великая тайна семейной жизни в том, чтобы научиться прощать. Лучше не менять жену, а менять себя. Не будьте учителем для вашей жены. Самый лучший способ, чему-то её научить - это любить ее.
Советы и суждения старца простые и глубокие.

+5

283

Косма Этолийский о семье

http://www.agioritikovima.gr/russian/media/k2/items/cache/b80ea3ea38e44cb9b41c65c79ffde000_M.jpg

Святой Косма Этолийский своим пророческим взглядом видел, с какими глобальными проблемами столкнется современное общество. Многие из них сейчас только зарождаются и, вероятно, со временем будут приобретать еще больший размах. Быть может, говоря о финансовом кризисе, непереносимых налогах, невозможности получить правдивую информацию и крахе образовательной системы, святой имел в виду какие-то события будущего. Однако уже сегодня в нашей повседневной жизни мы вполне можем увидеть исполнение пророчеств Космы Этолийского.

«В школах появятся такие вещи, что ум ваш не вместит».
Многие школы в наше время фактически стали центрами антихристианской пропаганды. При составлении школьной программы православная традиция не принимается во внимание. Сегодня в школах подчас идет пропаганда сексуальной распущенности и вседозволенности.

«Сегодня детей уводят от Церкви, и я вижу, как они ожесточились. Ведь в Церкви они становятся тихими, добрыми детьми, потому что в Церкви ребенок приемлет благословение Божие, освящается. Теперь детям не разрешают ходить в Церковь, чтобы они не “попали под духовное влияние”, но при этом от всякой чуши их не защищают. И не только не защищают, но еще и учат разной галиматье. Да неужели непонятно, что дети, попади они действительно под “духовное влияние”, в конечном счете не будут бесчинствовать, станут благоразумными, прилежными в учебе детьми… А повзрослев, дети, живущие в Церкви, станут сознательными гражданами своего Отечества. Они не будут связываться с дурными компаниями, с наркотиками, не превратятся в ни на что не годных людей».

«Наступит время, когда брат поднимется на брата».

«Придет время, когда брат будет убивать своего брата, а сын отца».

Стоит посмотреть новости или изучить криминальный раздел любой газеты, как мы обнаружим, что такие явления, к сожалению, обычное дело для нашего времени.
«Придет время, и вы увидите, как три, даже четыре семьи будут жить в одном доме».

Здесь святой, очевидно, предсказал появление многоквартирных домов.

«Не стройте большие дома, чтобы к вам не заселялись другие».

«Не стройте большие дома с большими окнами, чтобы к вам не заходили беспрепятственно».

Во время войн оккупационные войска всегда занимают самые большие дома.

«Придет время, и люди закроются в больших коробках, а их отцы будут умирать в маленьких».

Очевидно, речь идет о массовом переселении жителей деревень (преимущественно, молодежи) в города, где они станут жить в «больших коробках» – многоквартирных небоскребах. Родители переселенцев, брошенные своими сыновьями, уехавшими в поисках лучшей жизни, останутся доживать свой век в деревнях в небольших домиках – «маленьких коробках».
http://www.agioritikovima.gr/russian/in … -tl-io-imr

+2

284

http://www.agioritikovima.gr/russian/media/k2/items/cache/7c1e447b255bbf211e80f00dade07568_M.jpg

Чудо Святого Космы Этолийского на кургане ...

Паломники с благоговением фотографируются   вокруг чудесного кургана!

Это было во второй половине дня , 20 сентября 2000 года, в день памяти Святого Евстафия. Прошло четыре месяца  с того времени , как  состоялась первая Божественная литургия в новопредставоенном маленьком и скромном монастыре Святого Космы Этолийского в Килтини в  Горном  Коринфе.
Работы по выравниванию недоступной, под наклоном , местности,  для  расположения  монастыря,  интенсивно продолжались.
Именно тот день,   среду  20 сентября,  выбрал Святой ,  чтобы напомнить о своём присутствии или для того , чтобы выразить  свою защиту  и любовь  первому  Монастырю , построенному  в Греции в его честь .

Машинист бульдозера прилагал немало  усилий , чтобы сравнять с землей это бугристое каменное место и очистить  его от бесчисленных камней .
Работа шла  нормально , пока огромный булыжник  (размером в  2 м ширины и  2м высоты  ,  весом ,  примерно, в  четыре  тонны  ), объем которого  конструкторы не расчитали , так как   он  был  наполовину зарыт  в землю ,  вдруг оторвался от скалы   ,  и на глазах у  ошеломленного бульдозериста  и архитектора  монастыря, присутствующих при этом паломников и двух  рабочих  , покатился  по склону на высокой скорости, направляясь прямо на  монастырь . Единственным препятствием на его пути  было несколько  кустарников, которые никоем образом не могли бы стать препятствием на пури катившегося  булыжника.

Очевидцы  с ужасом наблюдали на  неконтролируемым ,  катившемся  на   огромной скорости камнем .Он был таких размеров , что мог снести большую часть строявшегося монастыря  и Бог его  знает что ещё . Но самое страшное было то , что  в Монастыре  в тот  момент находился его настоятель    - отец Максим , который ничего не подозревая,  спокойно занимался  дьяконскими делами.
Но , внезапно , свершилось  великое чудо!

Это было невероятно! Булыжник , дойдя до кустарников , и буквально "погладив"их , вдруг сменил свой курс на все  90 градусов под правым  углом , отдаляясь  от  зданий монастыря !

"Велик  Господь , и чудны дела Его!"

До сих пор непонятно , каким образом ветки кустарника смогли изменить курс булыжника !Ни при каких логических и физических обстоятельствах . Этому есть только иррациональное  объяснение .

«Невидимая " рука  Святого  изменила направление   безумно стремящегояся булыжника . Усиливает это  подтверждение и тот факт , что сами кустарники почти не пострадали, а ведь камень должен был бы сравнять  их с землёй под таким давлением .

Но вмешательство Господа и Святого на этом не остановилось!Булыжник раздавил несколько цементных блоков , сметая на своём пути три  полных газовых баллонов и, наконец, останавлился  чуть ниже.

Каково же было удивление очевидцев , когда они увидели что газовые балоны , хотя камень буквально прошёлся  по ним , не только не  взорвались , а даже не деформировались  , их свободно можно было  использовать !

А через несколько  дней после присшествия ,  монастырский  инженер принес план Святого   монастыря , на котором намечалось  построить часовню в честь Святого Космы Этолийского именно на том месте , где огромный камень остановился?!

Характерным является  и положение булыжника . Как будто его поставила на то место человеческая  рука . Хорошей  стороной он обращён  к  монастырю ,  с властным видом , как если бы кто-то  хотел, чтобы камень стал  сигналом  для всех паломников, и которые с первого момента поклоняются  образу Святого, он  как-бы "естественно" "поместил " камень на небольшом натуральном  "алтаре " с надеждой на то , что  с большим волнением и чувством, он как магнит будет притягивать паломников  туда.

Великолепны  и чудесны  знаки  Божии , достаточно чтобы наши души  были преисполнены  верой и  чистотой  сердца, дабы узреть и почувствовать эти знаки, чтобы через них мы стали  ближе к Богу и поверили всем сердцем в Него!
Харизма и благословения Святого Космы Этолийского  всегда будут с вами. Аминь.

Имена и фамилии очевидцев этого происшествия :
1) Фотаки Иоанна - Пирей (архитектор)
2) Kасмас  Спирос -Стимфалия (бульдозерист)
3) Стефаниделис Христос  - Kьято (рабочий )
4) Mекси  Екатерина - Афины (паломница)
5) Mустопулу  Стилиани - К. Патисия (паломница)

http://www.agioritikovima.gr/russian/in … mr-isp-pae

+5

285

http://cs312317.vk.me/v312317721/2b61/FHYx2ppEDjc.jpg
Не будем пребывать в лености и настоящем расслаблении, проводя нынешний день в унынии и отлагая начало добрых дел на завтра, чтобы нам не оказываться пред Судьею наших душ без добрых дел, не быть изгнанными из чертога радости, не плакаться праздно и безнадежно о дурно прожитом времени жизни, рыдая тогда, когда не будет никакой пользы в раскаянии: ныне - время благоприятное, ныне - день спасения.

Преподобный Феодосий Великий

+2

286

+1

287

СТАРЦЫ. Архимандрит Иоанн Крестьянкин (2013)

0

288

Глава «Иисусова молитва» из книги старца Ефрема (Мораитиса) Филофейского 
( http://www.youtube.com/watch?v=eaTyeKSZFR4
 )
«Моя жизнь со старцем Иосифом» (Ахтырский Свято-Троицкий монастырь, 2012):

«Через несколько дней после того, как я из мира пришел к Старцу (Иосифу Исихасту), отец Арсений мне сказал:
- Приходи, малой, я научу тебя творить молитву.
Умную молитву я творить еще не умел.
-Приходи ко мне в мою келейку.
Как его келья могла вместить нас обоих? Он объяснил:
- Я буду стоять на полу, а ты на досках лежака. Мы поместим ум в сердце и будем говорить: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» - и посмотрим, что будет. Понял?
- Понял.
- Но будь внимателен, произноси умом, а не устами. Стоя – и ты и я. Смотри только, не засни.
-Нет, я не усну.
Я старался молиться, как мог, сообразуясь с тем, что успел понять об умной молитве. Прошло совсем немного времени, и отец Арсений меня спросил:
-Замечаешь что-нибудь? Чувствуешь что–нибудь? Ощущаешь благодать Божию?
-Нет, батюшка.
- Убирайся вон! Животное! За столько времени ты ничего не заметил? У меня сердце просветлело и возрадовалось, а у тебя – ничего? Ты что, совсем тупой? Что ты делаешь все это время?
- Я и сам не знаю, что делаю.
- Ладно, отправляйся в свою келлию и там читай молитву.
Пошел я в свою келлию за стеной и начал: Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» Он мне застучал в стенку.
- Молча, про себя! Умом своим молись, ты мне мешаешь!
У меня не получалось: мои мысли разбегались, внутренняя речь не шла, ум буксовал, меня борол сон. Но двигаться, чтобы не уснуть, мне в моей келлии было негде. Я боялся, что заснув, упаду и ударюсь. Чтобы не спать, я начал шептать: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» У отца Арсения был очень хороший слух до самой его смерти в девяносто семь лет. Он слышал чутко, как младенец. Он меня услышал и – тук-тук – постучал в стену моей келлии. Я понял, что он меня зовет и пошел к нему.
- Почему ты разговариваешь?
О Боже мой! Смилуйся!
- Прости, батюшка.
Я вернулся и продолжил молиться. Мой ум не шевелился, молитва не шла, меня одолевал сон, и я вынужден был очень тихо шептать. Но отец Арсений вновь меня услышал! И опять застучал: тук-тук!
- Я же тебе объяснил! Умом!
Я рассказал обо всем Старцу. Он ответил:
- Ладно, шепчи ее. Ничего, подрастешь. Твори молитву восемь часов. Мы молимся по десять-двенадцать. Ты – еще молоденький жеребенок. Мы пока не оседлали тебя. Когда положим на тебя седло, тогда и ты будешь молиться десять-двенадцать часов.

В самом начале у меня были и другие трудности. Я не мог произносить Имя Христово. Мне казалось, что мой ум буксует, внутренняя речь никак не двигалась. Даже слово «Господи» я не мог сказать. Что же это было? Старец мне сказал:

- Не огорчайся, вавулис. Будь настойчивым. Это скорлупа. Стучи – и расколется. Когда скорлупа расколется – гм, тогда!.. Это как семя, лежащее в земле. Когда оно начинает прорастать, его росток пробивается через засохшую корку земли – оп! оно пробилось и, продолжая расти, вырастает. Так и когда отступит фронт врага – оп! ты начнешь наступление и будешь радоваться, завоевывая то одно, то другое разные места. Ты будешь это видеть, будешь радоваться, и у тебя будет расти аппетит для большего. И так далее.
И слово становилось делом. Молитвами Старца мы совершали свою молитву. Бывало, мы три, четыре, пять часов совершали умную молитву, со склоненной головой, с умом, пребывающим в духовном сердце, в дыхании Божием. Иногда я поднимал голову, чтобы глотнуть воздуха, но меня тянуло обратно внутрь. Почему меня тянуло внутрь? Душа, вкусив, говорила: «Не ищи ничего другого. Вот оно, сокровище. Стучись!» Ах! Это было сокровище! Воистину!

Когда какой-нибудь брат присоединялся к нашей общине, первым наставлением Старца было требование понуждать себя к молчанию и Иисусовой молитве.
- Дитя мое, Иисусова молитва! Я хочу слышать, как ты говоришь Иисусову молитву.
Мудрый учитель знал, что если новоначальный будет хранить молчание и творить молитву, то этим он заложит крепкий фундамент, и это станет хорошим знаком для его будущего. Старец непрестанно говорил нам об этом и наблюдал, чтобы мы постоянно пребывали в молчании с молитвой. Дальнейшая жизнь полностью подтверждала, что тот брат, который понуждал себя главным образом к этим двум вещам – молчанию и молитве, действительно полагал доброе начало и закладывал фундамент своего духовного жилища. Это было не просто теорией Старца, мы видели, как это исполняется на деле.
Именно поэтому он и говорил нам:
- Я от вас ничего не хочу. Я буду готовить, буду вам служить. Мне нужно только одно: чтобы вы день и ночь молились, каялись и прежде всего плакали. Не хочу ничего другого, только понуждайте себя к молитве и слезам день и ночь.

В самом начале нашей монашеской жизни Старец сказал:
«Чада, когда мы приходим из мира, наш ум очень занят тем, чем мы жили в миру. Наше воображение наполнено образами, страстями, впечатлениями, мыслями, а вместе с этим мы тащим с собой и тонны гордости. Весь этот мир страстей имеет и соответствующие страстям помыслы и представления. Если мы постараемся оторвать и удалить ум от всего этого ради молитвы, у нас ничего не получится. Почему? Потому что душевно мы слабы, но сильны в страстных мечтаниях. И поскольку мы не можем держать молитву умно, тогда, согласно отцам Церкви, преданию наших Старцев, согласно священному аскетическому преданию, мы должны стараться молиться устно, чтобы звучанием молитвы оторвать ум от мечтаний. Мало-помалу молитва усладит ум и оторвет от мирской пищи и вращения в мирском, затем постепенно затворит его внутри самого себя вместе с непрестанной молитвой. Поэтому прекратим празднословие, чтобы все свое время занять молитвой. Ведь ум бродит по всему оставленному нами миру. И если мы не заложим этот фундамент – непрестанную устную молитву, то невозможнейшим из невозможного будет для нас положить доброе начало нашему духовному и монашескому преуспеянию».
И действительно, все это мы видели в жизни. Никто не может подвергнуть сомнению и оспорить эти слова. Если же кто и захочет, то столкнется со скалой опыта, и так обнаружится, что у него самого нет никакого опыта монашеской жизни.

0

289

Старец также наставлял нас: «Едва вы откроете глаза, тотчас принимайтесь за Иисусову молитву. Не позволяйте уму начать думать обо всем подряд и лишь через некоторое время вспомнить, что надо творить молитву. Если вы себя так станете понуждать, то и Бог вам поможет. Это станет для вас святым навыком – чтобы молитва, едва вы откроете глаза, была у вас весь день на первом месте. После этого вы будете трудиться и при этом говорить молитву. Тогда будут освящаться и благословляться труд, уста, язык, сердце, место, время, а прежде всего – человек, который произносит Имя Божие. И в дальнейшем, вооруженный молитвой, некоей Божественной силой, он станет неуязвимым для бесов, поскольку их попаляет и прогоняет Иисусова молитва».

Так, согласно наставлениям Старца, мы и начинали. Там была пустыня, никого рядом не было, и мы громко читали Иисусову молитву. Лишь только мы открывали глаза – давай,давай! Мы исполняли послушания, ходили с поручениями, таскали туда-сюда грузы – молитва «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» творилась непрестанно.
И в самом деле, польза была огромной. В душе была такая радость, такое умиление, было столько слез, что не передать. Часто от устной Иисусовой молитвы приходила такая благодать, что мы чувствовали в себе обилие Божественной любви, сильное восхищение ума. И во время послушаний ум каким-то удивительным образом пребывал не просто в молитве, но в созерцании Бога, в созерцании – ощутительном – иного мира.
То же происходило со мной, когда я толкал в спину Старца, чтобы помочь ему добраться ночью до церкви. Из-за своей болезни, водянки, он не мог карабкаться по крутым горным тропинкам. На спуске мы его поддерживали, а на подъеме – толкали. Часто бывало, что я подталкивал Старца сзади и при этом словно не был рядом с ним. Конечно, все это совершалось по его молитве. Ум мой был в другом месте. Он обходил дозором горнее, а потом я вновь приходил в себя и чувствовал, что нахожусь со Старцем и отцом Арсением. А затем вновь ускользал. Размышляя, я говорил себе: «Так вот какова духовная жизнь! Как величественно монашество! Что оно делает с человеком, как его преображает и изменяет! Сколь легким и духовным становится ум, как он преодолевает трудности и достигает тех пределов, о которых уже ничего не может передать словами!»

Какую бы работу мы ни делали, Старец взывал к нам: «Говорите, чада, молитву. Говорите ее громко!» Естественно, это значило не орать, но сдержанно, кротко произносить Иисусову молитву вслух. Иногда мы говорили ее и шепотом, чтобы не было шума, чтобы сильно не беспокоить ближнего, не беспокоить брата. Но совсем мы ее никогда не прекращали.
О нас говорили, что мы в прелести, нас называли тщеславными из-за того, что мы говорили Иисусову молитву громко. Но мы делали так не для того, чтобы нас слышали другие и похвалили за это, не для того, чтобы показать себя молитвенниками. Просто это был метод, способ подвижничества, приносивший большие результаты.
Во-первых, от Имени Христова освящается воздух и скулят бесы.
Во-вторых, когда кто-нибудь молится таким образом, другому нелегко будет подойти к нему, чтобы попразднословить. Он задумается, хорошо ли сейчас прервать молитву и начать говорить о том о сем? И поймет, что молящийся не уделит ему внимания.
В-третьих, прекращается празднословие ума. Ведь даже если ум и отвлечется, очень скоро звучание молитвы привлечет его назад.
В-четвертых, тот брат, который мечтает или празднословит, может опомниться и сказать себе: «Вот, этот человек молится, а я что делаю?»
Таковы плоды устного призывания Имени Божия, если, конечно, мы не нарушаем тишину и покой, произносим молитву спокойно, негромко. Имя Христово слышится, как гудение пчел, когда они вылетают и залетают в улей и делают мед, столь нужный и полезный. Так и у нас, когда мы, словно иные, духовные, пчелы, говорим в голос Имя Христово, получается как бы мед, столь полезный духовно.

А затем из устного призывания Иисусова молитва становится внутренней. Уму открывается путь внутрь, так что после этого человек творит молитву, не прилагая усилий. Он просыпается – и сразу Иисусова молитва начинается сама собой! Вначале приходится прикладывать старание, чтобы говорить ее. А когда он продвинется по этому пути, когда бульдозером устного призывания проложит для ума эту дорогу, тогда он свободно едет по ней на своем автомобильчике – уме. И молитва начинает свободно произноситься умом. А если человек продвигается глубже и успешней, что свойственно великим отцам-исихастам, то в сердце его открывается уже не обычная дорога, а проспект. Когда единственной заботой сердца является Имя Христово, тогда совершается великий праздник, на котором бывает большая торговля, с огромной выгодой, с большими духовными приобретениями. Человек становится богачом. Но начинает он как мелкий торговец. Поэтому-то и необходимо устное призывание.
Итак, мы не обращали внимания на то, что нас не понимали другие и продвигались по нашему пути. Если бы мы не прилагали усердия к устной Иисусовой молитве и не соблюдали молчания, наш ум бродил бы по всем переулкам и приносил бы всякий мусор. Если бы мы не нашли этого великого Старца, то читали бы только службы. Так один бсноватый, как-то раз придя к нам, кричал: «Ступай на вечерню, брось четки!» Сам бес проговорился, какой сильной может быть наша беседа с Богом. Поэтому исихастская жизнь, то есть четки с поклонами, с Иисусовой молитвой, намного выше, чем церковное псалмопение. Церковная служба, с тропарями и всем остальным, хороша, но с Иисусовой молитвой несопоставима. Поэтому мы и ложились рано спать и просыпались на закате солнца, чтобы всю ночь посвятить Иисусовой молитве. (Прим.греч.ред: Хотя службы исключительно полезны для нашего духовного исцеления, они не так успокаивают страсти, как умная молитва. Тому есть три причины. Во-первых, творя умную молитву, ум не отвлекается на множество слов, как это бывает на службах, но сосредотачивается только на немногих словах. Таким образом сердцу удобнее понять и почувствовать то, что говорит ум. Во-вторых, Иисусову молитву каждый может произносить независимо от образования и духовного уровня. Здесь не требуется ни владеть искусством чтения, ни владеть искусством пения, ни знать устав. Эта молитва непосредственно доступна всем. И в-третьих, Иисусову молитву можно творить целый день и где бы то ни было. Не существует места, времени или состояния, когда было бы невозможно молиться. В церкви ли ты, в соей ли келлии, на работе ли, в больнице или тюрьме – ничего не препятствует Иисусовой молитве и она освящает все. Таким образом мы уподобляемся слепорожденному, кторый кричал из глубины сердца: Сыне Давидов, помилуй мя! (Мк.10,46-52). Под церковными службами здесь понимаются службы суточного круга богослужения: вечерня, повечерие, полунощница, утреня, часы. Божественная литургия не входит в число тех церковных служб, о которых здесь говорится. Поэтому в общине Старца Иосифа, в то время как все службы суточного круга совершались по четкам, Божественная литургия совершалась всегда, когда была такая возможность.)

Я, поскольку обычно рядом со мной никого не было, говорил молитву в голос. И говорил непрестанно, так что у меня болело горло. Я сказал Старцу:
- Старче, от молитвы у меня болит рот и язык, опухло горло. Я не могу вздохнуть: у меня болит сердце. У меня в горле как будто рана, скоро будет язва.
- Пусть будет. С тобой ничего не случится. Терпение! Молитву не прекращай! Говори ее. Пусть болит! Боль принесет духовное наслаждение. Если не будет боли, плода молитвы ты не увидишь. Эта молитва тебя спасет. Она тебе поможет. Она тебя утешит. Она тебя научит. Она станет для тебя светом. Взывай и восклицай! Утверди ум, разум не на внешнем, а на внутреннем. Не слова и теории, проповеди и многие хлопоты, но трезвение и молитва со смирением. В этом суть, таков святоотеческий путь, таковы заповедь и наставление наших дедов. Испытай это на деле. Ибо если у тебя не будет практики, как ты будешь говорить о теории?
- Буди благословенно. Но при вдохе и выдохе у меня болит сердце. (прим.: По всей видимости, речь идет о практике умной молитвы, когда слова «Господи Иисусе Христе» произносятся на вдохе, а «помилуй мя» - на выдохе)
- Ничего с ним не случится!
Когда я говорил Иисусову молитву и старался исключить всякую мысль и всякий образ, чтобы во мне господствовала лишь эта молитва, приходило искушение. Помысл мне говорил: «Ты сейчас лопнешь от натуги». Я отвечал: «Пусть я лопну, пусть я на кусочки разорвусь. Но биться будем здесь. Это как дважды два четыре».

Первым в Иисусовой молитве был Старец. Целый день он нам напоминал: «Держите молитву! Господи Иисусе Христе, помилуй мя! Господи Иисусе Христе, помилуй мя! Эта молитва вас спасет. Имя Христово вас просветит, вам поможет, восполнит все, чего вам недостает, вас возрастит, станет для вас всем. Если вы не говорите эту молитву, это означает, что вы не положили доброго начала».
Все учительство Старца состояло в том, что он нас побуждал, подталкивал, наставлял, напоминал и следил за тем, чтобы мы помнили Бога посредством молитвы, умного делания, и посредством исихастского метода боролись со злом. Обучая нас обязанностям монаха , он придавал большое значение этому практическому методу умной молитвы.
Поскольку его собственная жизнь была сплошным понуждением себя к молитве, он настаивал на том, чтобы и мы понуждали себя, сколько можем. И все это ради того, чтобы глубоко утвердить в уме и сердце Имя Господне, которое есть краеугольный камень всего духовного строения. Старец мне говорил: «Если ты возьмешь себе послушника, не учи его ничему, кроме молитвы. Молитва даст ему и благоговение, и устремленность к Богу, и внимание, и исповедь, и готовность к послушанию – все это ему даруем молитва».
Вся наука Старца состояла в том, чтобы мы вдыхали и выдыхали Имя Христово. Чтобы на нашем бдении мы часами сидели, низводили ум в сердце и дышали молитвой «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!»
Не знаю, есть ли сейчас такие люди (их, наверное, можно пересчитать по пальцам), которые и сами так трудятся, и других учат этой богопросвещенной, спасительной науке, действительно обновляющей, воссоздающей и исцеляющей душу молящегося. Душа человека, и особенно монаха, остается больной, если эта наука ему известна, но не применяется на деле.

Бывало, что, когда я молился, ум не встречал абсолютно никакого препятствия и, как пуля, с невообразимой и непостижимой скоростью летел ввысь и прикасался к тому, что превосходит вещественную природу. А иногда я чувствовал, как молитва не может подняться выше пот олка. Недоумевая об этом, я спросил Старца:
- Старче, иногда бывает, что у меня не получается молиться, мой ум не может подняться выше крыши келлии. Почему так? Почему я чувствую это препятствие?
- Это бесы, дитя мое, которые невидимо находятся рядом. Это они препятствуют тебе по попущению, по домостроительству Божию, ради науки, которой, возможно, тебя обучает Бог для твоей опытности.
И еще он мне говорил:
- Дитя мое, посмотри, как поступает моряк. Когда дует ветерок, он без труда идет вперед под парусами. Однако если случится безветрие, штиль, он берется за весла. И тогда он трудится, потеет, но все же продвигается вперед. Так и мы. Когда приходит благодать Божия, тогда Иисусова молитва говорится сама собой. Однако когда, по домостроительству Божию, благодать удалится, мы должны взяться за весла, подвизаться, показать наше произволение.

Старец был очень строг. Он хотел сделать своих послушников достойными монашеского звания. И поэтому говорил мне: «Дитя мое, дело не в том, чтобы уйти из мира и где-нибудь постричься, надеть рясу, принять схиму и тем самым как бы стать монахом. Нет, дело не в этом. Монахом будет тот, кто уйдет из мира, найдет наставника, останется жить с ним, храня ему верность, и почувствует молитву. Если он не почувствовал молитвы, если он не имеет ее внутри себя, если он не приобрел непрестанной молитвы, то он не монах. Если он не молится постоянно или не старается хотя бы приблизиться к этому, то нельзя и подумать, что это монах, монахом он не стал. Внешне – стал, а внутренне – нет.
Человек двояк: он состоит из внешнего и внутреннего, тела и души. Он одевается и снаружи и внутри. И обнажается снаружи и внутри. И питается вещественной пищей и духовной. Если человек не изменится внутренне, то наружность – это ничто. Не очищайте наружность чаши, оставляя ее внутри немытой. Вымой чашу изнутри – и снаружи она будет чистой. Вымой себя внутри, наведи порядок внутри себя, в помыслах и во всем остальном – и увидишь, что и внешние твои действия будут правильными».
Так слово Старца укрепляло нас в подвиге молитвы. 

Он нам также говорил: «Когда человек станет усердно заниматься молитвой и немного преуспеет в ней, поначалу призывая Имя Иисусово вслух, тогда ум начнет постепенно избавляться от парения, от рассеяния во все стороны. Ибо от устного призывания он уже почувствует сладость молитвы. Ум в этом состоянии начинает овладевать Именем Христовым. Насколько уменьшается парение, настолько молитва делается достоянием ума. А когда ум приобретет всю молитву, тогда начинает открываться сердце и принимать низводимую в него молитву. Спустя годы, после всеобъемлющего понуждения себя, то есть понуждения всего себя на все подвиги аскезы, сердце принимает всецелую молитву и занимается ею непрестанно. Тогда возникает особое сердечное состояние: сердце по-царски овладевает молитвой и владычествует над страстями. Господствует некий мир (греч. «ирини») и подчинение всего правлению Христову, Который царствует посредством Своего Божественного Имени».

Согласно правилу святых отцов и нашего Старца, молитва была главной заботой братии. И Старец, и все братья старались творить молитву непрестанно. Занятие умной молитвой было долгом послушания. Молитва была авангардом, оружием, щитом, была фундаментом, залогом того, что продолжение воспоследует. То есть в будущем должна была укрепить братию своими плодами. Иисусова молитва была ля нас первостепенной добродетелью и целью жизни.

Как-то Старец сказал одному из братьев нашей общины:
- Говори, дитя мое, молитву. Я не слышу, чтобы ты ее говорил.
- Ну, Старче, неужели теперь, после стольких лет монашеской жизни, я буду говорить ее вслух? Мне стыдно.
- Стыдишься, что ты, будучи монахом столько лет, будешь говорить молитву вслух? То есть что ты как бы опустишься на ступеньку ниже в духовном смысле? Потому что молитва вслух тебе кажется способом для новоначальных, а ты считаешь себя продвинутым? Позор тебе! Это тщеславие и гордость! Стыдно должно быть тогда, когда мы не говорим молитву, когда ум наш блуждает там и сям, кода рот наш совсем не закрывается от разговоров. Разве не это стыдно? Вот что стыдно! И в глазах Бога, и в глазах людей.

Некий брат творил Иисусову молитву непрестанно. Его ум и сердце желали извещения о природе всего сущего и о сладости рая. И хотя благодать Святого Духа бывала с ним по временам, однажды она посетила его особым образом. В один из дней, после долгого устного призывания Имени Христова, внезапно он пришел в восхищение и, когда вскоре упразднились его телесные чувства, он осознал, прочувствовал язык, которым творение славословило Творца. Глаза этого брата, как душевные, так и телесные, открылись настолько, что он стал видеть все совершенно иначе. Но как именно, этот человек объяснить не мог даже самому себе и не мог это описать хотя бы в малейшей степени. Все, что он видел и слышал, было каким-то странным, связанным со сверхъестественным. Поющие птички, распустившиеся цветы, цветущие и благоухающие деревья, солнце, сияющий день – все они говорили о Славе Божией. Брат видел это, как если бы видел рай. Совершилось откровение, некое приоткрытие, явление некоего таинства, которое столь сокрыто от нас, что мы не видим обычными глазами этих духовных реальностей. Всякое дыхание да хвалит Господа! (Пс.150,6) Как животное царство, так и растительное говорили о славе, о величии, о красоте и великолепии Бога. Брат удивлялся, изумлялся, но не мог говорить. Глаза источали слезы – не из-за грехов, а из-за красоты Божией. Кака могло сердце вынести это откровение прекрасности Божией?! Но ведь и для Адама весь рай был неким созерцанием, одним из созерцаний Бога. Радовался его дух и веселился, когда он вникал во всякое создание и слышал его голос, воспевающий Бога.
Подобное случилось однажды и со святым Нектарием Пентапольским (Эгинским чудотворцем). Когда он пребывал в своем монастыре на острове Эгина, монахини попросили его истолковать, что значит стих «Всякое дыхание да хвалит Господа». Он ответил: «Я вам объясню, подождите». И однажды ночью, когда они совершали бдение во дворе и святой чуть-чуть отошел от них, чтобы самому творить молитву, монахини на какое-то мгновение, сверхъестественным образом, так что не могли этого объяснить, услышали, почувствовали, ощутили все творение рокочущим в едином дыхании единым гласом. Только тогда они поняли, как истолковываются слова «Всякое дыхание да хвалит Господа». Все творение единым дыханием хвалило Господа, Творца и Создателя своего!
Старец учил нас Иисусовой молитве и говорил: «Без Иисусовой молитвы, без трезвения, без усердия, без порядка, без такого священного отношения к порядку, какое у нас есть к Евангелию, мы не сможем приобрести ничего из того сокровища, о котором говорят отцы-исихасты».

0

290

Глава «Послушание» » из книги старца Ефрема (Мораитиса) Филофейского
( http://www.youtube.com/watch?v=eaTyeKSZFR4 )
«Моя жизнь со старцем Иосифом» (Ахтырский Свято-Троицкий монастырь, 2012):

«Старец Иосиф (Исихаст) подвизался крайне сурово, лишь в житиях великих святых можно встретить такие подвиги. Однако этот великий подвижник подчеркивал, что послушание имеет для нас большее значение, чем любой иной подвиг. Он говорил: «Молитва проистекает от послушания, а не послушание от молитвы. Оказывай послушание теперь, и тогда к тебе придет благодать».

Старец нам объяснял и подлинный смысл послушания, говоря так: «Святые отцы учат пребывать в высочайшей из добродетелей – послушании, чтобы мы стали подражателями Иисуса. В этом цель их учения. То есть они хотят, чтобы послушанием мы очистили ум от различных страстей, очистили себя от страсти угождения собственной воле и через это получили Божественную благодать. Главная цель ученика, с которой он идет к Старцу и оказывает ему совершенное послушание, состоит в том, чтобы Старец, горя любовью Христовой, передал ему богатство своей добродетели».

Сказал он мне и следующее: «Знай, что ни умная молитва, ни Божественное Причащение, ни бдение, ни иной какой-либо подвиг не спасает монаха так, как послушание. Если ты оказываешь послушание, то годишься для рая. Если не оказываешь послушания, то, хотя бы ты и причащался, и служил литургию, и творил умную молитву, тебе уготован ад. Здесь не существует среднего. Оказываешь послушание? Даже если ничего другого ты не сделаешь, будешь в раю, ибо подражаешь Христу, Который оказал послушание Своему Отцу. Все, что делается по своей воле, без послушания, забирает себе диавол». Вот что он мне сказал. И я сохранил это как догмат. И теперь я передаю это моей общине.

И еще он нам говорил: «Если монах не берется крепко за послушание и Иисусову молитву с самого начала, то восплачь о нем. Слепым он родился – слепым умрет. Жаль только денег, потраченных на проезд до Святой Горы. Тот, кто примешивает свою волю к воле Старца – прелюбодей. Одним словом, непослушный монах – это сын диавола».

И он нам объяснял, что только когда человек сокрушит свою гордость, он сможет заложить основание для своего духовного здания. Ибо присутствие гордости не дает Божией благодати оставаться в человеке. И единственный способ искоренить зверя гордыни – это послушание, отсекающее своеволие.

Еще он меня учил, что тот, кто не оказывает послушания, требует его от других. Также он говорил:
- Если мы не оказываем послушания одному Старцу, значит, будем его оказывать многим старцам.
- Старче, что ты имеешь в виду? – спросил я его.
Он ответил:
-Вот что я имею в виду, дитя мое. Если мы не оказываем послушания своему Старцу, мы будем его оказывать многим старцам: многим желаниям, многим бесам, многим страстям. И во всем этом мы совершенно запутаемся. Оказывая послушание одному Старцу, мы оказываем его Богу. Ибо без послушания ради любви Христовой, без послушания с жертвенностью не может человек проявить самоотречения и своей любви к Богу. Когда мы начинаем жить по своей воле, каждое желание и каждое послушание какой-нибудь страсти становится для нас старцем, и тогда нами руководит уже он. Поэтому мы и видим сейчас послушников, которые не почитают своих Старцев.

Как-то раз, дитя мое, я возвращался на корабле из Дафнии в наш скит. Со мной плыл игумен одной обители, которого я знал. И я видел. Как его послушник говорил, говорил, говорил своему Старцу, а тот, бедный, выслушивал все молча. Послушник делал ему замечания, обличал его и противоречил, а тот, будучи опытным, молчал. Печалился, но молчал. Конечно, он не хотел опозорить своего послушника перед множеством отцов, бывших на корабле, и поэтому молчал. Я смотрел на него, огорчался и думал: «Ох, что приходится переносить сейчас этому Старцу от своего послушника!»

И я сам, дитя мое, однажды плыл из скита в Дафнии со своим послушником. Его рот ни на минуту не закрывался: он говорил то с одним, то с другим. Когда мы высадились в Дафнии, я ему сказал: «Ты совершенно не закрывал рта». – «Прости, Старче». – «Какой толк теперь от этого «прости»? Твой язык столько сказал в присутствии твоего Старца, что можешь принять мои поздравления за свое полушание».

Таковы награды непослушных послушников. Добрый же послушник экспрессом добирается до Престола Божия. Он не останавливается даже на мытарствах. Они далеко отступают от его пути, потому что им не за что в нем зацепиться. И правда, за что можно было бы его ухватить?

Хотя Старец сам был исихастом, он говорил:
- Хорошего послушника я ставлю выше, чем пустынников и исихастов.
- Почему, Старче? – спросил я как-то.
- Потому что исихаст исполняет свою волю, живет, как сам хочет. Кто ставит ему препятствия? В чем его затруднения? Ни в чем. А хороший послушник пришел исполнять не свою волю, а волю своего Старца. Все затруднение состоит в своей воле, ибо послушанием ограничивается, стесняется ее свобода. Свобода – это царство человека. Отними у него свободу – и он становится животным, становится пленником, становится узником. Но послушник, становясь узником здесь, на земле, узником в смысле отсечения своей воли, становится свободным душой и свободно пройдет узкие врата, вход для него открыт. Это видели и святые отцы в видениях: чин послушников, этих славных подвижников, был увенчан дважды. Авва Моисей Мурин сказал: «Бегите, чада, туда, где есть послушание. Туда, где существует свобода, где дорога открыта, где любовь, согласие, мир, благодать, милость».

Это и многое другое, сказанное Старцем нам, молодым монахам, жившим у него, служило краеугольным камнем, прочным основанием для всего дальнейшего. Если бы у нас не было этих наставлений Старца и мы, со своей стороны, не следовали бы им, не осуществляли их на деле, у нас абсолютно ничего не получилось бы.

Когда человек не имеет самоотречения и не отрекся от своей воли, он страдает, все время на его пути возникают преткновения. То одно у него виновато, то другое его колет, то третье ему досаждает, то четвертое его задевает. Когда же монах отречется от своей воли и исполняет волю Божию – тем, что оказывает послушание Старцу, - тогда он живет счастливо. Он делается подобным малому ребенку, младенцу. Он становится духовным младенцем, нет у него никакого огорчения, никакой заботы о своем спасении, он ощущает большую легкость, чувствует себя очень счастливым. Он спит и просыпается, как малое дитя. Ребенок, конечно, ведет себя так из-за младенческого ума, в нашем же случае монах младенчествует злобой (см.1Кор.14,20).

Это мы познали на деле. Когда мы жили со Старцем, мы были сущими младенцами. Я был совершенно счастлив. После первого периода, после битвы за то, чтобы остаться и удержаться на монашеском пути, вся остальная жизнь была праздником. У нас были, конечно, телесные труды, но я все равно был очень счастлив, в душе у меня были радость и мир. Ни смерть меня не беспокоила, ни Суд Божий. И я так ощущал эту жизнь, что просил Бога о том, чтобы, если возможно, уйти мне сейчас. Просил, чтобы Он забрал теперь, пока я пребываю в послушании, пока я чувствую себя так. Потому что я знал: в будущем, когда уйдет Старец, начнутся заботы, своя воля, я буду жить по своим представлениям, со своей ответственностью, со своими мыслями, мне некого будет слушаться, и я буду за все отвечать сам. А сейчас, когда я все делаю по благословению Старца, какой будет с меня спрос? Все это означает несомненное, гарантированное спасение. И происходит так потому, что человек отрекся от своей воли и теперь воля Божия - это и его воля: он делает то, что хочет Бог.

Пребывая в этом состоянии, я однажды спросил Старца:
- Почему, Старче, я не озабочен своими грехами, мыслями о своем исходе, о прохождении мытарств? Когда я молюсь, я стараюсь представить себя во время Второго Пришествия слева от Судии, ибо я должен скорбеть о многих своих грехах. Но у меня не получается, меня как-то само собою, свободно и непринужденно влечет направо. Может быть, это прелесть?
- Ну ты даешь, дурень! Разве ты этого не понимаешь?
- Не понимаю.
- В тот момент, когда ты, послушник, переложил весь свой груз на мои плечи, тебе стало легко. За что же ты будешь оправдываться, если ты все возложил на меня, если все взял на себя я, а ты – свободен? Как тебе после этого не пойти направо? Что тебе может в этом воспрепятстовать? А если бы ты исполнял свою волю, то груз был бы на тебе и ты не чувствовал бы того, о чем говоришь.
- Да, Старче. Просто я знаю только то, что заслуживаю левой стороны, а правой не заслуживаю.
Но Старец был прав, потому что мы ничего не делали, не спросив его.
И была у меня радость. Благодаря послушанию у меня не было помыслов.
- Почему, Старче, у меня нет помыслов?
- Потому что ты свой груз отдал нам.

Мы жили как странники, ожидая, когда уйдем. Смерть мы вменили ни во что. От многих трудностей и телесной немощи у меня появились признаки туберкулеза: тяжесть в груди, сильный жар. Но меня совершенно не заботило мое здоровье. Я заботился лишь о том, как угодить Старцу и как я уйду из этой жизни. Когда послушник угождает Старцу, он угождает Богу. Какие еще могут быть вопросы? Послушник угождает Старцу своей духовной жизнью и чем больше преуспевает в духовном совершенствовании, тем больше угождает. И таким образом получает благословение Божие.

Как-то раз Старец намеренно грубо отправил одного своего послушника исполнить некую работу. Тот, как всегда, ответил «буди благословенно» и пошел выполнять. Тогда Старец сказал сидевшему рядом отцу Ефрему Катунакскому:
- Насколько же угодно Богу и насколько угодно Старцу, когда послушник говорит «буди благословенно»!
И произнеся это вполголоса, так, чтобы не услышал уходивший послушник, Старец перекрестил его и опять же тихо сказал ему вслед:
- Бог да благословит тебя!
Какой бы наказ ни давал мне Старец, я думал только о том, как его выполнить. В этом мы были очень внимательны.

Я оказывал послушание и старцу Арсению. Как-то, когда я был еще новоначальным, мы сажали с отцом Арсением лук. До этого мне никогда не приходилось его сажать, но я знал, как он растет. Вначале я сажал как положено: корешками вниз, а перышками вверх. Отец Арсений мне сказал:
- Разве так сажают лук, криворукий?
- А как, старче?
- Перышками вниз, а корешками вверх.
- Буди благословенно.
Я посадил лук корешками вверх. И когда он все-таки вырос, то оказался превосходным. За послушание он вырос как надо. Так отец Арсений воспитывал меня.

В другой раз Старец Иосиф послал меня с одним из братьев собирать виноград. Целый день мы срезали гроздья и, само собой, ни одной ягоды не положили себе в рот, поскольку Старец не дал на это благословения. Монах, хозяин виноградника, говорил нам:
- Кушайте, отцы, есть благословение.
Но мы отказались. Он восхищался нами и говорил:
- Вот это да! Какие послушники у Старца Иосифа!
И отцу Ефрему Катунакскому он позже с удивлением рассказывал:
- Слушай, отец Ефрем, какие послушники у Старца Иосифа! Целый день они резали виноград и ни одной ягоды не съели! Я им говорил: «Кушайте, отцы, есть благословение». А они отвечали: «Прости, старче, сейчас не время еды».
И действительно, мы ни на гран не отступали от наказов Старца.

Мы научились от нашего блаженного Старца не думать сверх того, что думать он, не помышлять иначе, чем помышляет он сам. Этому он научил нас очень просто. Я, убогий, привил себе это и говорил: «Если я не осуществлю на деле то, чему учусь, - я проиграл. А если я проиграю, кто исправит положение? Если человек уйдет из жизни, кто сделает за него то, что мог сделать только она сам?»

Здесь требуется духовная находчивость. Здесь необходимо быть наготове. Я старался смиренно и просто следовать за Старцем, думая так же, как думает он, веруя в то, во что верует он, размышляя о том, о чем размышлял он, насколько это было для меня возможно. Я верил, что слова его – это золото и бриллианты. Я неуклонно придерживался его советов. И говорил себе: «Другого духовного наставника мне в моей жизни не надо».

Что такое возражать Старцу мы не знали. Это нам было совершенно неизвестно. И еще я старался, чтобы кредо Старца было моим собственным кредо. Никогда я, по благодати Божией, не совершил преступления, возымев в своем помысле нечто отличающееся от кредо Старца. Ибо я чувствовал, что только так могу быть послушником. Я не хотел им быть только внешне, исполняя лишь различные послушания, работы и данные мне поручения. Такое послушание я считал только телесной необходимостью. Я хотел быть послушником душой, духом, всем своим существом. Я чувствовал. Что только по молитвам Старца и по молитвам моей матери я смогу стать таким, каким должен быть подлинный послушник по Богу. Поэтому, когда Старец принимал какое-нибудь решение, я был с ним полностью согласен.

Когда в начале моей монашеской жизни диавол приводил мне на ум помыслы, воспоминания, любовь к родителям, я говорил: «Как я могу разделить свою любовь на две части – между Богом и родителями?» Я это считал прелюбодеянием по отношению к Богу, поскольку Старец нас учил, что прежде всего мы должны любить Бога и эта любовь должна быть неделимой. Ибо Он – наш единственный Отец, в самом глубоком смысле этого слова, Которого мы должны возлюбить. А мать наша – конечно, Пресвятая Богородица. Я чувствовал потребность быть искренним пред Богом, Который знает мое сердце, чувствовал, что всю свою любовь без остатка должен отдать Ему.

Мы имели наставление от Старца быть искренними пред Богом и перед ним самим. Он имел в виду чистую и откровенную исповедь. Такой и была наша жизнь рядом с ним. Я старался, со своей стороны, быть совершенно открытым для его глаз, быть понятным для него, ничего от него не скрывать, даже мельчайшего помысла. Я знал, что если оставлю в себе что-то сокрытым, то буду чувствовать это как духовное прелюбодеяние.

Помыслы должны были быть совершенно чисты. Я старался не оставлять в себе ничего, что было бы неизвестно Старцу. Как у меня проходит бдение, как у меня с помыслами, каковы отношения с отцами, что с рукоделием – все это он должен был знать. «Ибо, - думал я, - если с первых дней своего послушания я не положу доброго начала, то не буду иметь и доброго конца».

По молитве Старца, это способствовало тому, что я чувствовал сильную радость и совершенно не ощущал бремени вины и ответственности. Была такая душевная легкость, я так ясно видел все даже телесными глазами, что по неопытности задавал себе вопрос: «Что это со мной происходит?» Я спросил Старца:
- Старче, я все вижу очень ясно. Что это такое?
- Это – часть плода послушания.
Меня совершенно не заботило даже мое спасение, я чувствовал, такое упокоение, что говорил себе: «Даже если я уйду прямо сейчас, что мне сказать Богу? Мои грехи? Я их исповедал. Все, что во мне, Старцу известно. Все, что я сделал, я сделал по послушанию». При этом я не чувствовал, чтобы у меня мелькнул помысл тщеславия, ведь я знал и верил безусловно, что все это – по молитвам Старца и нет в этом ничего моего. Я ложился спать и чувствовал такое спокойствие духа, что спрашивал себя: «Что со мной происходит?»

Если, однако, послушник не откровенен, не искренен, не обнажит всего себя полностью в чистой исповеди, не откроет перед Старцем всю душу, то он не сможет положить доброго начала и поэтому не может ожидать доброго конца.
Когда мы оставляем в себе все, что сеет диавол, все, что рождают страсти, все, что исходит от ветхого человека, и не выносим это наружу, чтобы очиститься, а без разбора сохраняем это в сердце, в душе и все это в себе перевариваем, тогда мы не способны правильно подвизаться. Не может тогда душа человека обладать драгоценным здоровьем. А когда мы говорим «здоровье души», то имеем в виду ее спасение.

Когда желудок не может переварить пищу, он испытывает потребность извергнуть ее вон. Если он ее не извергнет и при этом примет еще порцию, то и новая пища окажется испорченной, а болезненное состояние только ухудшится. Если же, однако, извергнуть нездоровую пищу и выпить, скажем, горячего чая, то желудок очистится и все, что мы в него поместим затем, пойдет нам на пользу. Когда человек исповедует все, что у него на душе, тогда он извергает из себя то нездоровое, что есть внутри. Затем душа очищается слезами покаяния. И после этого дается чистая пища: благодать Божия, просвещение Божие, светлые помыслы – и все это делает человека здоровым. Поэтому прежде всего надо зачать и родить страх Божий, и этот страх, как свет, приведет к доброму началу, духовно воспитает и просветит, как устроить своего внутреннего человека.

Старец нам говорил: «Ты видел монаха, которого постигло падение, который стал дезертиром? Это с ним случилось оттого, что он скрывал свои помыслы. Он не открывал их – и они его погубили, как губят змеи. Только что вылупившиеся змееныши – маленькие, но если ты не прогонишь их, они вырастут и у них появится яд. Один из них тебя ужалит, и ты умрешь. Видел человека в прелести? Это с ним произошло из-за помыслов».
Старец нам рассказывал о некоторых людях, которые скрывали свои помыслы и из-за этого пострадали, впали в прелесть. Нередко такие люди кончали жизнь самоубийством, потому что верили, что им является ангел, тогда как это был бес. А прелесть состояла вот в чем: «Не говори это Старцу».

+1

291

Глава «Духовные плоды» » из книги старца Ефрема (Мораитиса) Филофейского
«Моя жизнь со старцем Иосифом» (Ахтырский Свято-Троицкий монастырь, 2012):

«Наш труд состоял в многочасовом бдении, молитве по четкам, поклонах, чтении, созерцании, исповеди, искреннем откровении помыслов, а также рукоделии и других работах. По субботам и воскресеньям у нас была Божественная литургия и мы причащались (прим.: Данный отрывок описывает жизнь общины во время Великого поста. Поэтому здесь говорится о Божественной литургии по субботам и воскресеньям, согласно великопостному уставу). Молчание – полное, совершенное. Особенно мы, молодые, совершенно не дерзали беседовать между собой, не было и следа празднословия. Все это стало для нас краеугольным камнем. Наша жизнь была освященной, прекрасной с духовной стороны. И воздаянием за эти труды, конечно по молитвам Старца, была благодать.

Мы старались строго соблюдать наказы Старца об Иисусовой молитве вслух, о внимании к помыслам, о молчании. И что в результате происходило? Если брат все это соблюдал, можно было видеть, как он орошал землю слезами, даже когда шел по естественной нужде. Он шел спать – память смертная становилась у изголовья. Чем бы он ни занимался, ум внимал духовному. Вот плод послушания!

Итак, прилагал ли этот человек труд, когда плакал, когда текли слезы? Нет. Эти слезы, бывшие, в сущности, духовным веселием, приходили потому, что человек не мог удержать внутри себя благословения Божия. Или, скорее, не мог скрыть созревшего плода, принесенного трудами послушания.
Я помню, что, когда я был новоначальным, изредка приходили письма от моей матери. После того как послание проходило цензуру Старца, он мен говорил: «Возьми-ка, почитай его и ты». И прибавлял: «Напиши ей пару слов». И я писал: «Мы здесь, мама, не умываемся водой. Мы умываемся слезами. Плачем – и так омываем свои лица».

Я никогда не забуду случившееся со мной страшное (прим.: Слово «страшное» употреблено здесь в значении «великое, приводящее в трепет»), исключительное происшествие, бывшее, конечно, по молитвам Старца Иосифа.
Я был тогда еще послушником - в годы беззаботности, о которых часто вспоминаю. На первой седмице Великой Четыредесятницы мы жили отдельно друг от друга. Из-за усиленного подвига, из-за многих трудов я очень исхудал и ослаб, сильно болело в груди. В пятницу я вышел в пустыню, на скалы, один и собирал траву.
Я говорил Иисусову молитву вслух, когда вдруг услышал некое тихое псалмопение, почувствовал радость и у меня случилось, не знаю как, некое восхищение ума на Небо. Конечно, Божественное не передается человеческим языком. Вот все, что я могу сказать немногими словами: ум мой был захвачен, и я оказался в ангельском месте, посреди ангельских чинов, конечно, без тела, одной душой, одним умом. Там ангелы пели вокруг Престола Божия, и я тоже славословил Бога. Я пришел в то состояние, которое бывает, когда человек умирает и душа его идет на Небо, когда мы переходим в иную жизнь. Я пребывал в каком-то изумлении, в неизреченной радости.
Это состояние длилось немногие минуты. Это было такое наслаждение, радость и блаженство, что если бы оно продолжалось хотя бы десять минут, то вряд ли я сохранил бы рассудок! То есть, рассуждая по-человечески, вряд ли душа моя осталась бы во мне, что-нибудь случилось бы со мной, столь крепкой и сильной была благодать, сладость, блаженство, извещение иной жизни. Сейчас мой ум в замешательстве, и если я буду его принуждать сказать, что в точности со мной происходило, я его только утомлю. Это было неимоверно!

Поэтому говорят, что человеческое естество не может вынести сверхъестественного. Поэтому апостол Павел открывает нам: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1Кор.2,9)
Я думал о том, что эта благодать часами и днями пребывала с великими отцами, потому они и не ощущали усталости, молясь всю ночь. Так святая Ирина Хрисовалантская (прим.: Преподобная Ирина Хрисовалантская (или Каппадокийская) – святая IX века, игумения Хрисовалантского монастыря в Константинополе. Ее память православные греки празднуют 28 июля) воздевала руки в молитве на закате солнца, а сестры опускали их ей на следующий день, когда Бог освещал и согревал ее лицо.
Боже мой! Что это было? Я на одно мгновение стал другим человеком. А представьте себе, каково будет в иной жизни, если в этом состоянии человек останется навечно! Поэтому апостол Павел сказал: «Нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славой, которая откроется в нас»(Рим.8,18). Скорби, искушения, лишения – что бы ни претерпел человек ради любви Божией, все это совершенно не стоит вечных благ, уготованных Богом для претерпевших, и не может быть даже сопоставимо с ними.

Я был послушником, когда со мной произошел этот страшный случай. Я не был пустынником. Я жил со Старцем, имел заботы, терпел наказания. Ох как наказывал меня Старец! Нынешним послушникам даже во сне такое не может привидеться. Однако именно этот труд даровал мне такую благодать Божию.
Конечно, все это было достоянием Старца, от которого немного перепало и мне. Это были его молитвы, имевшие силу низводить благодать Святого Духа. У него было великое дерзновение. То, что он говорил, сбывалось. Мы это видели постоянно: Бог его слышал и посылал Свои благословения. Все это было плодом его трудов. Он посвятил всего себя Богу и предал всего себя подвигу. Мы слышим, читаем о подвигах святых, которые совершались во время оно. Однако этот человек имел такую же благодать и в наши дни. И как апостолы познали Христа и Его чудеса, так и я, живя рядом с этим человеком, своими глазами видел и познал вещи, о которых мы читаем только в книгах.
Итак, кто понудит себя к послушанию, молитве, молчанию, к исполнению духовных обязанностей, к трезвению, тот соразмерно приложенным усилиям познает и благодать Божию, ибо «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же»(Евр.13,8).

В один из дней я делал печати для просфор, и наступил час, когда нужно было остановиться, поменять воду, довести ее до кипения, погрузить в воду печать и затем пройтись по ней по второму разу. В это время мы могли делать еще что-нибудь. И когда я продолжал говорить Иисусову молитву вслух, молитва Старца подействовала таким образом, что я душой почувствовал себя так, как, должно быть, чувствовал себя Адам в раю до падения. Это было чем-то таким, чего никто не смог бы выразить. И достойно удивления, что я не говорил молитву умно, я говорил ее вслух, хотя и непрестанно. Я был один. Но если бы слышал рядом и другого брата, молящегося вслух, это мне помогало бы еще больше. Потому что, если бы я отвлекся и мои уста остановились, я, слыша его, начал бы молиться снова.
Несмотря на то что я был один, я исполнял наказ Старца о молитве вслух. Ибо мы верили, что его слова не пустые, но имеют значение и силу, и на основании этой веры исполняли его слова. Нас не волновало, рядом Старец или нет. Чаще всего его рядом не было. После 1953 года, когда мы переселились из малого скита Святой Анны, мы видели Старца обычно лишь в полдень, когда приходили на трапезу, вечером, когда клали ему поклон, и когда брали его благословение, чтобы служить литургию. И все. Но, пребывая одни, мы как бы имели Старца рядом с нами, поэтому продолжали делать все, что должно.

Иисусова молитва не прекращалась, и помысл не мог нас обмануть и начать бродить там и сям. Почему? Потому что, раз Старец сказал, мы должны были слушаться. Вот я сам зачем пришел сюда? Если бы не пришел слушаться, то сидел бы в миру. И если я пришел не для того, чтобы стать монахом – не по внешности, не по черной одежде, но внутренне, тогда зачем я вообще сюда пришел? С какой целью? Чтобы делать что? Изучать ремесло? Что мне здесь изучать? Я пришел сюда, чтобы изучить искусство из искусств и науку из наук. Мы все пришли, чтобы стать учеными в духовном, в монашеском смысле, а не в мирском.
Все это – истина. И кто хочет вкусить истины, должен предать себя определенному труду ради нее. А если не потрудится, не найдет ничего. И речь не о том, чтобы немного потрудиться, а потом остановиться, нет. Он должен продолжать. Главным образом, он должен понуждать себя, трудиться, сколько может, в Иисусовой молитве, днем и ночью, вдыхая и выдыхая Имя Божие.»

0

292

Глава 13-я «Молчание» из книги старца Ефрема (Мораитиса) Филофейского 
( http://www.youtube.com/watch?v=eaTyeKSZFR4

 )
«Моя жизнь со старцем Иосифом» (Ахтырский Свято-Троицкий монастырь, 2012):

«Начал меня Старец посылать за пределы нашего Скита: в скит Святой Анны, в Новый Скит, в монастыри, - чтобы я относил туда вырезанные нами крестики, делал необходимые покупки, приносил нужные вещи, продукты, фрукты, относил пшеницу на мельницу, отправлял письма. При этом он наказывал мне не разговаривать:
- Когда ты выходишь из нашего двора, не разговаривай, держи рот на замке.
- Буди благословенно, Старче.
- Теперь, когда ты будешь всюду ходить, тебя будут спрашивать: «Откуда ты? Как тебя зовут?» Ты же не говори ничего.
Если бы я с кем заговорил, мне бы влетело. В то время ослушников приходило на Святую Гору мало, и отцам было любопытно узнать, откуда я. Увидев меня, они спрашивали: «Иноче, откуда ты? Кто твой Старец?» Я не отвечал, соблюдал наказ Старца.

Однажды мне довелось в такой ситуации встретиться с епископом, который впоследствии меня рукоположил. Это был восьмидесятилетний старик из Малой Азии, совершавший знамения и чудеса. До этого я ни разу его не видел. Старец Иосиф мне сказал:
- Возьми письма и спустись к морю, отправь их. Будь внимателен, не заговаривай ни с кем, не то я тебя просто убью, на части разорву. Так что смотри, заговоришь – пропал.
Я взял письма, пошел вниз, но баркас еще не пришел, и отцы бродили по пристани. Я
сказал себе: «Присяду-ка я под маслиной в тенечке, чтобы меня не заметили отцы и не стали со мной говорить, а не то влипну в историю». Я присел под деревом и стал тянуть четки.
Когда немного прояснилось, я заметил, как ко мне направляется какой-то батюшка, которого я раньше не встречал. Тук-тук своей палочкой. Я сразу понял, что это Владыка. Я отодвинулся подальше и спрятался за стволом маслины, но тропинка проходила рядом с деревом. Владыка меня увидел и пошел прямо ко мне. «Ох, как я теперь буду выпутываться? Ведь это Владыка», - подумал я. Он подошел и зацепил меня своей палочкой так, что не шевельнешься. «Ну все! – сказал я себе. – Вот это здорово!» Я опустил голову, схватился за четки: «Господи Иисусе Христе, спаси мя! Господи Иисусе Христе, помоги мне!» Что я ему отвечу? Старец Иосиф мне сказал, что, если уж меня слишком прижмут к стенке, я должен ответить: «У меня нет благословения Старца разговаривать». Это было моим последним козырем. Итак. Владыка стоял передо мной.
- Иноче, откуда ты?
Я ни слова.
- Кто твой Старец, иноче?
Молчу.
- Сколько тебе лет?
Не отвечаю.
- Как твое имя? У тебя нет языка? Ты немой?
Ничего не говорю.
- Как зовут твоего Старца?
Продолжаю молчать. А ведь со мной говорит Владыка!
- Ты со мной не будешь разговаривать?
Я – букашка рядом с ним, а он – архиерей. Мне стало его жалко. Я думал: «Он от меня не отстанет, будет говорить, будет меня непрестанно засыпать вопросами. Дай-ка я произнесу то, что Старец разрешил мне сказать в крайнем случае».
- Простите меня, у меня нет благословения разговаривать.
- А-а-а, у тебя нет благословения говорить. То есть если ты проголодаешься, то не скажешь Старцу: «Я голоден, дай мне поесть?»
Но все, что я мог. Я уже сказал. Владыка все понял, он увидел, что я не скажу больше ни слова, повернулся и ушел, отправился в свое путешествие. Откуда мне было знать, что спустя какое-то время он будет меня рукополагать?
Увидев баркас, пошел и я на пристань. Дал письма в руки капитану и убежал.
- Эй, иноче!..
Куда там! Я был уже далеко.

Однажды Старец мне сказал:
- Быстро бери свою торбу и ступай в Святую Анну, купи там хурмы. Скажешь: «Мне нужно двадцать килограммов хурмы. Сколько стоит?» Заплати и возвращайся. То есть считанные слова. Скажешь на одно больше – конец, тебе здесь не место. И если тебя угостят чем-нибудь сладким, ты это не должен есть.
Я – в панике, так что пот меня прошиб. Как я пойду? Что ждет меня там, куда я пойду?
Отправился. Постучал в каливу.
- Молитвами святых отец наших…
Вышел почтенный старчик, еле на ногах стоит.
- Добро пожаловать, иноче! Проходи!
Я зашел. Отцы меня приняли с большой любовью.
- Угощайся, дитя мое, возьми, это вкусно. Как тебя звать?
Они видели, как я юн, и решили, что меня надо накормить. Я отказался. Один из монахов спросил:
- Кто твой Старец?
Я опустил голову и молчал.
- Что ты хотел?
-Двадцать килограммов хурмы.
-Откуда ты?
- Двадцать килограммов хурмы.
Тогда они поняли: «У него повеление от Старца не разговаривать, не будем его принуждать». Они знали монашеские правила.
- Пожалуйста, бери, дитя мое.
- Сколько стоит? 
- Столько-то.
- Возьмите.
-Возьми, иноче, и эту хурму, смотри, какая спелая, съешь ее.
Я отрицательно покачал головой.
- Почему ты ее не берешь?
Я опустил голову вниз. Они все поняли. Я взял свою торбу – и в путь. Пронесло! Я сказал себе: «По меньшей мере, не совершил преслушания». Лишь только подошел я к Старцу, начался допрос.
- Разговаривал?
- Сказал то-то и то-то.
- Ну хорошо. 



В другой день он мне сказал:
- Хватай-ка свою торбу, насыпай пшеницы, закидывай торбу за спину и ступай на мельницу к Святой Анне. Там отдашь зерно, пусть они помелют. Но смотри, не разговаривай. Ты им отдашь пшеницу и спросишь, когда забирать и сколько заплатить. Ни одного слова ты не должен прибавлять сверх того, что я тебе сказал. А если прижмут к стенке, скажи: «У меня нет благословения говорить вам что-либо, кроме этих слов».
Я отнес. Там был один мирской человек, носивший скуфейку и подрясник, хотя и был мирянином. Я подошел к нему и сказал:
- Пожалуйста. Смелите мне эту пшеницу. Скажите мне, когда мне ее забирать и сколько это стоит.
-А ты откуда? Кто твой Старец?
- Возьмите пшеницу и скажите мне, когда мне ее забирать.
- Я с тобой разговариваю! – сказал он. – Откуда ты и кто твой Старец?
Я опустил голову, ничего не говоря. Отдал ему пшеницу.
- Когда мне прийти?
Он разозлился.
- Почему ты мне не говоришь, кто твой Старец?!
В конце концов он сказал мне разгневанно:
- Приходи в такой-то день.
Я ему сделал поклон и убежал. Здорово он на меня разозлился!
Такое со мной случалось постоянно. Но это было именно то, что всем нам и требуется.

Вскоре после того, как мы отделились от зилотов, Старец послал меня и отца Иосифа Младшего записаться в официальный список монахов. Семь часов пути пешком и два-три дня для дела. То есть мы должны были выйти на рассвете и прийти в Карею на закате. Старец нам сказал:
- Смотрите, не разговаривайте друг с другом. Запишетесь в список, в Карее выпишете удостоверения у представителя Лавры – и обратно. Между собой общайтесь только жестами, будьте внимательны. Иначе горе вам.
Мы забросили на спину торбы и отправились. Прошли перевал, увидели внизу Филофей, спустились, прошли Иверский монастырь, Пантократор, затем стали искать каливу, приписавшись к которой я мог бы избежать призыва в армию. После этого поднялись в Карею. После всех спусков и подъемов я еле держался на ногах. Брат меня подбадривал:
- Держись. Брат, скоро уже придем.
К вечеру мы успели добраться до Кутлумуша, чтобы там заночевать. Наступило утро, а я словно и не спал, таким был уставшим. Проснувшись, я сказал себе: «Где это я?» Я был мертвым от усталости. Мы пошли в Карею, и я еле переставлял ноги. Там мы оформили бумаги и записались куда надо. Отвечая на вопросы, отец Иосиф говорил нормально, а я, опуская голову, едва шептал. Прошло два-три дня, и мы пустились в обратный путь. По дороге брат говорил:
- Смотри, какая гора! Видишь этот монастырь? Он называется так-то.
Я кивал головой, ничего не говоря, не произнося ни единого слова. Брат был чуть старше меня, и поэтому первенство принадлежало ему.
- Хочешь воды?
Я отвечал кивком головы. Я действительно соблюдал полное молчание. И когда мы возвратились – тут же допрос у Старца.
- Малой, разговаривал?
- Нет.
Он посмотрел мне внимательно в глаза.
- Совсем не разговаривал?
- Совсем. Вашими молитвами.
- Совсем между собой не разговаривали?
- Ну, когда брат говорил, я кивал головой. Вот и все.
Старец так обрадовался, что обнял меня и поцеловал.
- Прекрасно, дорогой мой! У тебя это получилось!
Коль скоро он дал наказ, его надо было исполнить. И точка. Молчание? Молчание. Смерть? Значит, смерть. Не о чем говорить.
Что же касается брата, Старец знал, что тот будет разговаривать. Старец не считал нужным говорить с ним на эту тему. Он был старше и мог разговаривать, ответственность была на нем. Главное – что не было разговора между нами.
Думаете, молчать было легко? Требовалось понуждение себя, усилие над собой. Конечно, были помыслы, один, другой, третий, но слово Старца необходимо было соблюсти. Мы боялись нарушить наказ Старца, чтобы не огорчить Бога, не огорчить самого Старца, не разрушить наше послушание и, как следствие, молитву. Потому-то мы и не разговаривали. 
Однажды я все-таки сказал несколько слов вопреки запрету Старца и получил от него нагоняй. Один иеромонах приходил к Старцу открывать помыслы и советоваться с ним. Я видел, что они хорошо знакомы, брал у него благословение, но не разговаривал с ним. Как-то раз он увидел меня на пристани и закричал:
- Отец Иоанн! Отец Иоанн! (Это было мое мирское имя, прошло всего два месяца, как я пришел к Старцу) Отец Иоанн, я был в Волосе и видел твою мать.
И я пошел на поводу:
- Вы меня простите, отче, но у меня нет матери. Пресвятая Богородица – моя мать.
Вот и все, что я сказал. Вернулся назад, а Старец меня спрашивает:
- Разговаривал с кем-нибудь?
- Разговаривал.
- С кем разговаривал?
- С таким-то отцом.
- Что ты сказал?
- То-то и то-то.
- Ну и ну! Ты это сказал?! Теперь ты увидишь, что я с тобой сделаю!
- Буди благословенно.
Я приготовился к грозе.
-Двести поклонов ты сделаешь сейчас, а остальное мы решим вечером, когда ты придешь на откровение помыслов.
- Буди благословенно. Двести так двести.
Затем я занялся работами вместе со Старцем.
- Сделай то.
-Буди благословенно.
- Сделай то.
- Буди благословенно.
- Наруби дров, бездельник.
- Буди благословенно, уже сделано.
Тут начал старец Арсений заступаться за меня:
- Слушай, Старче, я целый день празднословлю, и ты мне не даешь никакой епитимии. А послушник одно преслушание совершил, два слова сказал – и ты ему дал двести поклонов. Уж очень ты строг. Ты не должен быть таким строгим. Прости уж его. Всего за одно преслушание двести поклонов дитю! Так не годится. Не годится так.
То с одной стороны он к нему заходил, то с другой – и Старец наконец меня простил.
- Ладно, прощу его на первый раз. Но если это повторится, он заплатит и эту епитимию!
Но, по благодати Божией, такого больше не повторялось.

0

293

Наказ Старца хранить молчание меня спас! Наказ – не разговаривать, выйдя с нашего двора, кто бы к тебе ни подошел. Максимум, что дозволялось сказать: «У меня нет благословения». Соблюдая это слово Старца, я оставался в безопасности, сохранил себя.
Когда я подрос и Старец преставился, я стал чаще бывать за пределами нашего скита и понял, какой вред претерпел бы, если бы тогда разговаривал. И я сказал себе: «Спаси Господь твою душу, Старче! Ты меня спас!» Ведь тогда на Святой горе было мало молодых монахов, поэтому старчики подходили к каждому послушнику и интересовались, кто его Старец, где он монашествует, как его зовут, откуда он, - обычный монашеский разговор.
Если бы я останавливался и, не имея наказа Старца хранить молчание начинал отвечать, то обязательно, сто процентов, они бы меня отравили. Чем? Тем, что сказали бы: твой Старец в прелести. Сказали бы, что он подвизается неправильно, что он такой и сякой. Они разрушили бы во мне образ моего Старца. И тогда попробуй избавиться от помыслов!
Слухи об этом тогда ходили, но они не достигали моих ушей, потому что я не давал возможности никому говорить такие вещи, ведь я лишь произносил: «У меня нет благословения разговаривать». У них все внутри переворачивалось, но меня это не интересовало. Меня интересовало, чтобы слово Старца было соблюдено.
Как сохранило меня, как покрыло слово Старца! Только один его наказ я исполнил – и однако в этом было мое спасение. Когда, уже взрослому, люди мне говорили о Старце всякое, их картечь отскакивала от меня, потому что я уже хорошо знал, кем являлся Старец. Я уже был подготовлен и знал, что им отвечать. Глядя на них, я лишь печалился об их немощи. Заразить своими микробами они меня уже не могли, у меня был против них иммунитет – польза послушания, и я знал только, что они больны. Запутаться в их сетях мне было невозможно, ибо я уже мог правильно судить обо всем этом и дать им правильный ответ. Я знал, откуда исходит каждое слово. И таким образом эта опасность миновала, по благодати Божией и по молитвам Старца.

Поскольку Старец познал, какую огромную пользу приносит упражнение в безмолвии, он запрещал нам разговоры между собой, не позволял беседовать друг с другом. Только при крайней необходимости он разрешал нарушать молчание. Наша община не знала, что такое празднословие, у нас его никогда не было. Мы непрестанно творили Иисусову молитву. Говорили Старец и отец Арсений, мы же, молодые, друг с другом не разговаривали. В присутствии Старца мы не разговаривали никогда, особенно я не дерзал говорить с кем-либо из братьев, когда Старец был рядом. Это было бы то же, что положить голову на плаху. Но я молчал не столько из-за того, что он меня будет ругать, сколько потому, что не позволял себе этого сам. Говорить с братом, когда Старец рядом, - Боже упаси! Почтение к Старцу и бездерзновение были такими, что не позволяли нам делать ничего подобного.

За двенадцать лет, прожитых мною рядом со Старцем, только один раз случилось одному брату выйти за рамки. Он начал говорить другим, что им делать: «Здесь поставьте коливо, сюда поставьте столик». Старец терпел это, терпел, а тот все руководил. И вот однажды он опять начал говорить:
- Поставьте коливо сюда…
Бац! Старец ему чуть шею не свернул.
- Получи свое коливо! – сказал Старец.
- Простите! – ответил тот.
Днем я его увидел и спросил:
- Как ты, отец?
- Ох, что тебе сказать, Ефрем? Ночью я видел змея с огромной пастью, и он хотел меня проглотить. Когда он разинул пасть, чтобы схватить меня, я услышал голос Старца. «Берегись!» - крикнул он мне. И зверь пропал. Та оплеуха, которую я получил, - вот что это было. Ведь я проявлял своеволие. Я получил по морде, и на этом дело закончилось. Иначе я не избавился бы от своеволия. А теперь зверь, охотившийся на меня, убежал.
Чтобы Старец был рядом, а кто-то из нас командовал – для нас это было страшным делом, страшным нарушением правил. Такого у нас быть не могло.

Так же Старец не разрешал нам приносить в общину новости извне, рассказывать о ком-то другом, как он поживает, что делает. Мы не знали, что происходит за оградой нашего двора. Он строго наблюдал, чтобы не было празднословия. Осуждения же для нас вообще не существовало. Если кто-то пытался завязать разговор, Старец реагировал мгновенно: «Потеряешь благодать Божию, несчастный, и будешь затем биться головой об стенку. Что ты сидишь и судишь? Почему тебя это волнует? Здесь нет места вестям и новостям. Только вперед! Молчание и молитва! Ничего другого. Мы пришли сюда не для того, чтобы время провести. Диавол выжидает, не спит, рыщет там и сям, как лев, чтобы схватить, кого найдет в нерадении, в унынии, в рассеянности. Мы должны смотреть в оба». Так он следил, чтобы мы не празднословили и, прежде всего, не осуждали поступки какого-нибудь человека не из нашей общины. Но и друг друга мы не должны были осуждать. Такого наша община не знала. Из Старца нельзя было вытянуть слОва о ком-нибудь.

Отец Арсений, или потому, что уже был в возрасте, или потому, что был простодушным, иногда подходил к Старцу сказать что-нибудь о нашем брате или о ком-нибудь другом, о какой-нибудь узнанной им новости. За это ему крепко доставалось. За то. Что он по простоте своей иногда бывал несдержан на язык, Старец его поколачивал. 
- Старче, ты видел там такого-то?
Только он начинал говорить подобным образом, Старец тут же давал ему по голове. Бац! Затрещина.
- Арсений, смотри, не празднословь! Читай молитву.
- Да ладно, дорогой мой, что я такого сказал?
- Того, что ты сказал, достаточно, чтобы лишить тебя благословения молитвы. Тебе этого мало?
- Прости.
Проходило немного времени.
- А такой-то неважно живет…
Бац! Старец давал ему оплеуху:
- Это осуждение! Ты опять за свое!
- Разве это осуждение?
- А что же это такое, осел ты этакий! Заткнись, закрой рот! Разве это тебя касается?
- Ах, дорогой мой, ты все время дерешься…
- Да если мы потеряем благодать, где мы ее потом найдем?!
Однажды Старец захотел почесать голову, а отец Арсений, испугавшись, поднял руки, чтобы защититься, думая, что сейчас опять получит затрещину. Отец Арсений бывал бит Старцем до самой старости.
Они были мужественными людьми, поэтому и достигли святости, поэтому и стал отец Арсений как Авраам. 

Старец нас учил, какое это большое дело – молчание: «Самое совершенное приобретение – молчание, оно выше всех добродетелей». И еще говорил Старец: «Если мы возьмем весы и все добродетели положим на одну чашу, а молчание на другую, то молчание перевесит. Потому что, когда монах сознательно молчит, он будет молиться или пребывать в созерцании. Когда он молчит и молится, к нему приходит сокрушение, плач, слезы, умиротворение и тишина. И когда человек молчит, он не осуждает, не празднословит, не лжет, не клевещет, не говорит о том, о сем, о пятом, десятом, не слушает, когда другие говорят дурное. Вследствие такого молчания душа напитывается благодатью. С молчанием приходит плач, плач приносит слезы, слезы производят очищение, очищение удостаивает человека вИдения Бога. Безмолвник может увидеть Его в своем сердце ощутимо, увидеть вещи, которые никогда не сможет представить себе тот, кто открывает рот и разговаривает».
Не могли мы после такого наставления усесться и празднословить, осуждать, свободно разговаривать в присутствии Старца. Такого у нас не было. И подтверждается это тем, что никогда мы, братья общины, не соблазнили один другого, никогда друг друга не огорчили.
Старец нам говорил: «Когда вы видите посетителя, убегайте», - и где бы мы ни находились, мы прятались по норкам. Увидев, что кто-то пришел посетить нашу общину, мы, молодые, исчезали. Нас никто не видел и мы никого не видели. Старец так тщательно нас охранял, что не позволял нам ни показываться чужим на глаза, ни видеть самим пришедшего человека. Казалось бы, что мог нам сделать какой-то посетитель? Но Старец никому не разрешал даже увидеть его. Мы никогда не видели никого, кроме отцов. Самое большее, мы могли заметить, что какой-то человек пришел. После этого он для нас не существовал. Он разговаривал со Старцем, с отцом Арсением – прекрасно! – и уходил. Мы его не видели. Благословенной была та жизнь! Просто прекрасной!
Старец настаивал на такой тактике, потому что Авва Исаак Сирин учит: «Не только речи мирских людей причиняют вред безмолвникам, но даже и вид этих людей».
Все это, хотя и может показаться преувеличением, если не ошибкой, было чрезвычайно полезно. Это стало для нас краеугольным камнем, прочным фундаментом, на котором было основано все. Потому что если бы мы так не поступали и не было бы таких наставлений и требований Старца, мы не смогли бы приобрести духовную устойчивость.
Многие прошли через общину Старца, но не остались в ней. Они не смогли соблюдать наши правила и вести такой же образ жизни.


Как прекрасна была эта жизнь! Никаких забот! Я совершенно не знал, что происходит в миру, за пределами каливы. Понятия не имел. Старец нам не позволял этого знать. Пропадает мир, не пропадает, куда катится – меня это не касалось. Мы ни о чем не ведали. Знали только, как нам вместе жить. И Бога. Ничего другого мы не знали.
Чтобы нам поговорить, чтобы сказать хоть слово брату, нужно было хорошенько все взвесить. Помысл мне говорил:
- Скажи это.
- Ну, допустим, я сказал. Есть в этом необходимость? Нет.
- Но ты все-таки скажи.
- Раз нет необходимости, не скажу.
Да, я стал немым – и мне не о чем было разговаривать. Я говорил только со Старцем и с отцом Арсением. И хотя мы хранили молчание, между нами была большая любовь. Неимоверная любовь. Один за другого приносил себя в жертву. Внешне казалось, что я не разговаривал со своим братом, но в душе я мысленно его обнимал.

Как-то раз пришел мой бывший духовник, отец Ефрем. Отец Иосиф Младший разговаривал с ним, они обсуждали последние новости. И хотя мой духовник был тем, кто в миру помог мне избрать монашеский путь, для меня он был совершенно…нет, не посторонним, а посетителем, с которым мне не стоило обмениваться ни одним словом. Если у меня есть Старец, то о чем разговор?
Старец заметил:
- Малой, смотри, сколько уже разговаривает отец Иосиф с твоим бывшим духовником.
- Я говорить с ним не буду.
- Да я знаю, что ты не будешь.
Старец все знал, от него ничего не ускользало.
- Брат Иосиф старше меня, а я деревенщина, о чем мне говорить?
- Сколько ты молчишь теперь, столько будешь говорить посреди Церкви. И придет день, когда ты это увидишь.
Старец говорил пророчески. Но откуда мне было знать, что он имел в виду? Я был совершенной дубиной в этих вещах. Я верил, что он говорит нечто важное, но понятия не имел, что именно. Я думал, он имеет в виду, что я в какой-то церкви буду говорить. Но что же я мог там сказать? Теперь. После того как пророчество Старца исполнилось, я понимаю его слова. Старец подразумевал Церковь Христову. Ведь я нахожусь теперь за пределами Святой Горы, тут и там, в миру, в городах, в других странах, и мне приходится проповедовать и беседовать с людьми. (прим.: Эти слова сказаны до того, как Старец Ефрем основал монастырь в Аризоне и поселился там. В то время он действительно много путешествовал с православной проповедью по Америке).
Однако тогда я непрестанно думал лишь о смерти и поэтому ответил Старцу:
- Старче, из этой каливы я уйду только на Небо.

Молчание у нас было абсолютное. И это молчание создавало тишину и спокойствие, а от этого непроизвольно возникал в человеке плач. Ты видел, как приходит Божественное вдохновение, помыслы, разжженные Божественным действием, от чего в душе монаха возникает некая теплота, некое горение сердца. Так говорит и Авва Исаак Сирин: «Когда в сердце монаха предстоит родиться духовному младенцу, душа накануне этого чувствует взыграние младенца и так обнаруживает приближение родов», то есть возрождение души во Христе.
И эти состояния возникали попеременно – то одно. То другое. Как говорит об этом Авва Макарий Египетский, душа монаха переживает разные духовные состояния одно за другим. Иногда он чувствует себя воином Христовым, прекрасно вооруженным, ужасным для врага и вызывающим бесов на войну. Иногда – невестой Христовой, украшенной для Жениха своего Иисуса. Иногда – чадом Божиим, ощущающим в себе Отца Светов, чувствующим такую близость, какая бывает у дитяти к родителю, и сыновнее дерзновение к своему Небесному Отцу.
И часто. От преизбытка благодати ночью, одно из этих состояний продолжалось и днем. Тогда день протекал в некоем нерушимом мире, и этот мир вновь приводил к созерцанию Бога.
Мы не только не давали нашему языку празднословить, но мы даже не позволяли себе подумать о чем-либо, кроме Бога. И молчание, молитва, созерцание создавали некую печаль, но печаль благую. Была ли это память о смерти, или память о суде Божием, или память о своих грехах – о чем бы ни был мой помысл, слезы текли ручьем. Ни проходило ни дня, ни часа, когда глаза не были бы двумя источниками слез. Слезы не прекращались ни днем ни ночью. Даже подушка орошалась нашими слезами, прежде чем нас одолевал сон. Хотя часто слезы текли без какой-либо определенной причины, нельзя было сказать, что я не знал, почему плачу, - я плакал от умиления души. И благодаря тому, что ум в таком состоянии становился более легким и чистым, естественным образом приходила святая память о Боге. И все, что ей предшествовало, в результате, возрастало.
Все это было плодом молитв Старца. Плодом его собственных слез, которые он проливал за нас. Он сам об этом нам говорил. Однажды я спросил его:
- Старче, почему вы столько поститесь, будучи уже весьма изнуренным?
И он мен ответил:
- Потому, дитя мое, что хочу подвизаться, дабы благой наш Бог дал вам Свою благодать.
Следовательно, дерзновение Старца посылало нам это благословение Божие. Никогда у меня даже в мыслях не промелькнуло, что происходившее снами было результатом наших собственных усилий. Это и есть мое самое главное убеждение.

Когда после исполнения поручений я возвращался в нашу общину и издалека видел пещеру Старца, я говорил себе: «Есть ли у других иноков такой Старец?» Старцы ведь были редкостью. А сейчас они вообще исчезли, нет больше таких.
Отец Ефрем Катунакский мне говорил:
- Как хорошо ты сделал, что пришел к этому человеку!
- Это не я сделал хорошо, - ответил я ему. – Это другой человек – моя мать. Она все сделала. Что мог сделать я? Я ведь тогда был еще ребенком, не совершившим ничего хорошего в своей жизни. Все – от ее молитв, от ее плача, от ее поклонов, от ее строгих постов и целонощных бдений».

0

294

Глава «Под покровом старца Даниила» из книги старца Ефрема (Мораитиса) Филофейского
( http://www.youtube.com/watch?v=eaTyeKSZFR4 )
«Моя жизнь со старцем Иосифом» (Ахтырский Свято-Троицкий монастырь, 2012):

«В поисках наставника Франциск (мирское имя Старца Иосифа Исихаста) направился опять в Катунаки, в общину Старца Даниила. Старец обладал глубоким умом, у него было высшее богословское образование, он имел священный сан. Франциск решил остаться в этой общине. Когда ему на службе давали читать Псалтирь, он читал превосходно, без ошибок и без запинок. Он обладал прекрасным даром чтеца. Исполнял он это послушание и на престольных праздниках в других каливах. Читая, Франциск плакал непрестанно.
Старец Даниил в своей маленькой общине придерживался золотой середины: не очень строгая, но и не расслабленная жизнь. Он предпочитал такой путь, который и доступен, и безопасен. Но подвижническая ревность Франциска требовала большего. В общине все послушники Старца Даниила за трапезой ели, а Франциск лишь смотрел в тарелку. Ему говорили:
- Ешь, Франциск, ешь.
- Буди благословенно.
Отвечал «буди благословенно», но не ел и не противоречил.
Отцы спали, а он бодрствовал и читал Иисусову молитву. Имея подвижнический и духовный настрой, он много трудился. С него, новоначального, уже можно было брать пример. Но успокоения он там не находил, потому что ждал безмолвия.
Старец Даниил это понял и сказал Франциску:
- Дитя мое, жизнь здесь не такая, какой ищешь ты. Ты очень аскетичен. Ты не подходишь для нашей общины. Возвращайся в свою пещеру, а я найду тебе брата, чтобы вас было двое, потому что жить одному не годится: есть большая опасность впасть в прелесть.
- Буди благословенно, Старче, - ответил Франциск.

По совету Старца Даниила Франциск поселился в уединенной и безмолвной местности Вигла, неподалеку от пещеры Святого Афанасия. При этом он продолжал ходить за советами к Старцу Даниилу.
Франциск сурово подвизался, постился, ночи проводил в бдении. Ночью он стоял или ходил, понуждая свое естество, насколько возможно, противостоять сну. Ему удалось провести восемь дней стоя, без пищи и без сна. Франциск прожил там шесть месяцев, ежедневно приходя в пещеру Святого Афанасия. Ради любви к Пресвятой Богородице он следил, чтобы лампада перед Ее иконой в пещере всегда горела. Он старался постичь, что такое умная молитва, читая святоотеческие писания и пользуясь редкими советами разных духовных отцов. Франциск желал умной молитвы так сильно, что никогда не прекращал молиться Богу об ее обретении.
У Франциска был обычай каждый вечер сидеть два-три часа в пустыне и безутешно плакать, так что земля под ним становилась мокрой от слез. И устами он читал Иисусову молитву. Он тогда еще не знал, как читать ее умом, и просил Пресвятую Богородицу и Господа, чтобы Они дали ему благодать читать молитву умно, как он узнал об этом из «Добротолюбия».

Чтобы иметь свободу подвизаться, сколько он желал, и продолжать поиск духовного наставника, Франциск не пошел в послушание ни к одному из живших в тех местах старцев. Он попросил у одного из них позволения пожить вместе с ним, с условием, что тот оставит ему свободу, прежде чем он найдет постоянного Старца. Они пришли к соглашению, и Франциск дал ему небольшую сумму денег в уплату за проживание.
Но старчик не сдержал своего слова. Вскоре он лишил Франциска какой бы то ни было свободы и стал вести себя так, словно был его Старцем. Он возлагал на него епитимии, ограничения и вел себя по отношению к молодому подвижнику грубо и жестоко. Несмотря на это, Франциск с терпением продолжал подвиг.
Как-то раз Франциск пригласил одного духовника, чтобы тот совершил водоосвящение в комнате, где тот жил. После этого юный подвижник взял поднос, чтобы угостить иеромонаха чаем. Старчик, увидев это, ударил снизу по подносу: все попадало на землю, чай разлился, сахар рассыпался. Юноша склонил голову, положил поклон и смиренно сказал: «Прости, отче!» Так он вышел из искушения победителем.
Но событие это все же сильно обескуражило Франциска. Приглашенный духовник постарался успокоить юношу, ведь тот был еще мирянином. Он сказал ему, что смог, но Франциск убежал и скрылся в одном из ущелий, подобном пещере. Там он проливал слезы с утра до вечера, пока не изнемог от продолжительного плача. Франциск плакал о том, что не может найти ни одного человека на Святой Горе, который заниался бы умной молитвой и мог бы стать его учителем. Этот помысл досаждал ему сильнее всего. Он думал: «Даже в пустыне я сталкиваюсь со страстностью». Искуситель, пользуясь этим случаем и неудачами Франциска в поисках желаемого наставника, начал внушать ему помысл: «Такого, как ты ищешь, ты не найдешь. Возвращайся назад. Приехав сюда, ты напрасно потрудился». И много еще чего подобного внушал Франциску изобретатель зла.
Но юный подвижник противостоял бесовскому нападению и говорил: «Вернуться назад? Опять мирская жизнь? Нет! Или умру, или разбогатею духовно: не хочу быть фальшивым монахом».
Наконец вечером, когда уже заходило солнце, Франциск, голодный, измученный слезами, успокоился. Он смотрел на церковь Преображения Господня на вершине Афона молил Господа от всей своей истерзанной души: «Господи, как Ты преобразился пред Своими учениками, преобразись и в моей душе! Угаси страсти, умири мое сердце. Дай молитву молящемуся и удержи мой неудержимый ум». И когда он с болью это поизносил, оттуда, от храма, пришло некое легкое дуновение, исполненное благоухания, и наполнило его душу радостью, светом, Божественной любовью. И начала у него из сердца изливаться непрестанная молитва с такой сладостью и блаженством, что он думал: «Вот он, рай! Другого рая мне не нужно». Франциск видел себя как двух разных людей: снаружи – одного, а внутри – другого, который говорил молитву с математической точностью, как часы. И удивительно было то, что он продолжал ее говорить без всякого собственного старания.
Как только Франциск это осознал, он удивился и сказал: «Что со мной сейчас случилось? Как во мне говорится молитва? Я так долго прилагал столько стараний и не мог достичь этого».
До сих пор он искал молитву как слепой. Читал и слышал о свете умной молитвы. Верил, что он есть, поэтому у него и огромная жажда этого света. И теперь, увидев, что молитва не прекращается и он чувствует блаженство и наслаждение, Франциск сказал: «Так вот что такое умная молитва, о которой я читал в аскетических книгах! Вот какой у нее вкус! Вот каков этот свет!»
Он встал, полный благодати и беспредельной радости, и вошел в пещеру, ибо уже наступила ночь. Прижав подбородок к груди, он начал умно говорить Иисусову молитву, на вдохе и на выдохе, и вкушать сладость, проистекавшую от дарованной молитвы. И всего несколько раз произнеся эту молитву, он внезапно был восхищен в созерцание. Хотя телесно он находился в пещере, за закрытой дверью, он очутился вне ее, на Небе, в некоем чудесном месте, с беспредельным миром и тишиной в душе. Было совершенное успокоение. За пределами всякого желания. Без тела. Только об одном он думал: «Боже мой, пусть я уже не вернусь в мир, в эту израненную жизнь, но пусть я останусь здесь». После того как Господь успокоил его, насколько изволил, Франциск снова пришел в себя и увидел, что он в пещере. С тех пор Иисусова молитва, столь чудесным образом дарованная от Бога, не прекращала умно твориться в нем до последнего вдоха. (прим.: См.письмо 37.Франциск удостоился этой великой милости Божией около 1921 года, в возрасте всего 24 лет).

Когда кто-нибудь из христиан, мирских или монахов, удостаивается дара умной молитвы – это настоящее чудо, это благословение Божие. Однако от человека требуется, чтобы он сделал то, что должен сделать. Все человеческие усилия должны быть к этому приложены. Должны умолкнуть внутренние и внешние уста человека – рассудительно, осознанно, не бессознательно и бессмысленно, а с пониманием того. Что молчание – это путь к умной молитве и помощь для ее обретения. Когда монах молчит и внутренне понуждает себя к единению с Богом посредством умной молитвы, он поначалу встречает немалые трудности. Если христианин, а особенно монах, положил этому начало, поставил себе именно такую цель – обрести умную молитву, которая есть средоточие, предназначение, основание и вершина монашества, то стоит только диаволу почуять это, как он приложит все силы, употребит все возможное и невозможное, чтобы заградить человеку путь, создать препятствия, лишь бы христианин не приблизился к этой цели, лишь бы ничего не вкусил от благ молитвы. Ибо если человек хоть что-то вкусит от умной молитвы, кто тогда его сможет удержать? Кто ему сможет воспрепятствовать7 Ведь тогда человек думает: если так прекрасно пребывать с молитвой уже в самом начале, если у нее такой чудесный вкус, если в ней столько света, столько силы веры, если она так соединяет с Богом, то что будет, если еще больше углубиться в нее? Что будет, если мен откроется это таинство умной молитвы? Стоит или не стоит трудиться ради этого? Вот почему диавол думает: положу-ка я человеку препятствия сразу, чтобы он случайно чего-нибудь не познал. Поэтому-то мы и сталкиваемся с трудностями в умной молитве. Приходит вселукавый и приводит нам на ум тысячи помыслов, лишь бы только воспрепятствовать в достижении той святой цели, которую Бог положил перед человеком, монахом, христианином.
Проходит время, утекает драгоценное время, бегут года, ум приобретает привычку рассеиваться на то и на се, а язык – болтать то об одном, то о другом, то о третьем деле. И так время исчезает как сон, как тень, улетает как птица. Летит птица и не оставляет после себя следа – так и время покидает нас непрестанно. А диавол лишает нас цели, ради которой мы приняли монашество, а если сказать истину – ради которой к монашеству нас привел Бог по Своей беспредельной любви и великой милости. Надо осознать, что мы как монахи должны продвинуться в молитве. Должны что-то познать из умной молитвы. Увидеть немного красоты, вкусить немного благоухания умной молитвы. Увидеть, как разговаривает душа с Богом, чтО она Ему говорит, чтО Бог ей отвечает, каково Лице Божие, каковы черты Божественного Лика, как Бог показывает Себя человеку. Какова связь Боа с душой. Умная молитва укрепляет веру в Бога. Когда умно молящийся ощущает величие веры, пусть приходят миллионы философов, чтобы говорить ему против веры. Они не поколеблют его ни в каком случае. Простой монах с большой. Ощущаемой им верой разобьет все их доводы. Ибо философы будут говорить исходя из своих заблуждений и мудрований, тогда как монах будет исходить из того, что он вкусил, из того, как он ощущает истину бытия Божия.
Обретение человеком молитвы – это чудо. Но чтобы это чудо произошло, человек долженупорно его добиваться, понуждать себя приближаться к нему. Чтобы Бог увидел: этот смиренный человек, хотя он и нищий, и ничтожный, приложил все силы, какие имел. Так было и с Франциском: сначала он весь сделался одной сплошной сердечной болью, всего себя отдал подвигу самоотречения и аскезы. Всю свою жизнь, все здоровье и молодость он израсходовал на подвиг в надежде стать обладателем этой молитвы и благодати. И на этом основании произошло чудо, которое было чисто Божественным вмешательством. Умную молитву ему передал не какой-нибудь человек, она пришла к нему прямо с Неба. То же происходило и с преподобным Масимом Кавсокаливом, и с другими великими подвижниками.

После всего этого Франциск отправился к Старцу Даниилу и, рассказав ему о происшедшем, поделился своим помыслом:
- Я обрел молитву. Теперь, после того, как я ее ощутил, мне уже не нужен никто. Пойду поселюсь на какой-нибудь скале.
- Будь внимателен, - сказал Старец Даниил. – ты можешь впасть в прелесть, или в нерадение, или диавол причинит тебе какое-нибудь зло, какой-нибудь вред, так что ты сойдешь с ума.
- Что же он мне сделает, если у меня есть молитва? Я ничего не боюсь. То. Что искал, я нашел.
- Хорошо, но тебе нужно найти собрата, чтобы ты был не один.
После этого Франциск удалился из Виглы и, найдя под одной скалой пещеру, поселился там для большего упражнения в умной молитве. Он совершенно избегал людей, чтобы ум его не отвлекался от молитвы.
Но ненавистник добра, диавол, не спал и однажды в полдень явился перед ним в образе льва. Когда Франциск увидел его, у него от страха душа чуть не вышла из тела. Он осенил себя крестом – и лев исчез.
Два месяца Франциск прожил под той скалой. Пещера была такая тесная, что он не мог в ней встать в полный рост. У него не было даже места, где сложить сухари. Он хранил хлеб на выступе скалы, осеняя его крестом перед тем, как туда положить. В пещере водились мыши, но он не тревожил их, а напротив, даже гладил, говоря: «Не ешьте этот хлеб, он мой». Однако мыши не слушали его и грызли немногие имевшиеся у него сухари. Он их прогонял, а они снова брались за свое. Но все эти два месяца Франциск проявлял терпение.
Живя там, он делал из веток кустарников метелочки. Франциск приносил их в Лавру, и там ему за них наполняли сумку сухарями. Ибо в общежительных монастырях отцы собирают остатки хлеба на трапезе, сушат их в печке, чтобы они не плесневели, и отдают отшельникам как благословение. В то время у врат обителей стояли большие бочки, куда складывали эти сухари, а отшельники приходили и брали их оттуда. Так и Франциск, когда у него сухари кончались, снова шел в Лавру.»

+1

295

Отрывок из главы «Любовь Старца» из книги старца Ефрема (Мораитиса) Филофейского 
«Моя жизнь со Старцем Иосифом» (Ахтырский Свято Троицкий монастырь, 2012):

«Любовь Старца к ближнему выражалась также в готовности приносить духовную пользу тем, кто просил у него советов, посещая или задавая вопросы в письмах. В то время паломников на Святой Горе было мало, не так, как сейчас. Редко кто сюда приезжал. В основном Старца навещали монахи из разных обителей и скитов, иногда – священники из мира. Сохранился рассказ известного в Америке православного писателя Константина Каварноса, профессора Гарвардского университета, побывавшего у Старца в 1958 году.

«Отец Иосиф (Исихаст) пригласил меня в свою каливу, сел на полу и дал знак сесть и мне, справа от него, чтобы поговорить о духовной жизни. Кажется, он хотел, чтобы мы беседовали сидя на полу ради упражнения в смиренномудрии. Первой темой разговора была исповедь. Затем отец Иосиф спросил, читаю ли я Евангелие.
- Было бы хорошо читать Евангелие каждый день, - сказал он. – Читай и Ветхий Завет, особенно же Псалтирь. Весьма рекомендую тебе жития святых, собранные в Синаксаре. Лучшее время для чтения таких книг – вечер. Не забывай и о молитве. Особое внимание удели умной, сердечной молитве: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Это самый важный способ духовного делания.
- Но как возможно заниматься этой молитвой тому, кто живет в миру, среди стольких забот и хлопот? – спросил я его.
- Посвящай ей каждый день по одному часу, лучше вечером, перед сном. И в течение этого часа читай ее непрестанно. Весьма рекомендую тебе также прочитать «Откровенные рассказы странника». Эта книга раскрывает значение Иисусовой молитвы и учит способу, как ее читать.
- Некоторые говорят, что эта молитва может привести к помешательству, - заметил я.
- Из всех видов молитвы, - продолжил отец Иосиф, - это самый безопасный и лучший. Необходимо только, чтобы она сочеталась с трезвением, дабы ум не рассеивался. А также необходимо при этом следовать советам опытного духовника. Первоначально эта молитва должна произноситься вслух. А позднее – умно. Хотя и тогда должна читаться вслух, когда у нас не получается хорошо сосредоточиться на словах. По мере того как мы занимаемся этой молитвой, беспрерывно совершается внутреннее делание. И оно приносит плоды. То, что ты сейчас слышишь, не требуется принимать на веру. Твой собственный опыт тебе это подтвердит. Мы из опыта знаем, что Иисусова молитва – это очень плодотворный способ очищения ума и сердца. Она снимает покров с ума и открывает ему неизреченные сокровища. Найти Бога – вот какая главная цель должна быть у человека. Обретя Бога, он обретет истинное счастье. Внутренняя молитва, о которой мы говорим, ведет человека к Богу. Мы никогда не сможем достаточно отблагодарить Его, открывшего нам Самого Себя. И также никогда не сможем достаточно отблагодарить за иные блага, которыми Он нас одарил. Богу не было нужды создавать человека, у Него уже были ангельские воинства. Но Он сотворил его и даровал бесчисленные блага.

В течение всей нашей беседы отец Иосиф говорил спокойно и искренне. На меня он произвел впечатление человека, воистину посвященного в духовные тайны, настоящего святого».

0

296

В приношение Богу должно отдавать наиболее чистое (старец Паисий Святогорец)

http://3rm.info/11398-v-prinoshenie-bog … bolee.html

Однажды здесь, в вашем храме, я пришел в смущение: увидел, что вы зажигаете на святом престоле вот такую маленькую свечечку. Я у себя в церкви таких маленьких свечек не оставляю даже на подсвечнике перед иконостасом - считаю это пренебрежением.

- Однако, Геронда, говорят, что свеча должна догорать до самого низа.

- Да, пусть догорает до низа, но имеет значение то, где она догорает. Одно дело, если она сгорает до низа на тех подсвечниках, где ставит свечи народ, и другое дело - а святом престоле или жертвеннике. Не годится зажигать в алтаре полусвечечки, это пренебрежение. И в паникадиле даже если свечи и дотянут до конца службы, все равно, если они очень маленькие, заменяйте их. А на входах Божественной Литургии - малом и великом - всегда используйте большую свечу, потому что она символизирует Честного Предтечу. Кое-где для экономии даже лампады гасят, не понимая того, что, если благоговеть перед Богом, Он пошлет великие благословения. И на панихидах будет пренебрежением использовать тонюсенькие свечки, все равно что опушенные в воск нитки. Такие свечи и давать-то людям стыдно.

- Геронда, а сестры в своих кельях пусть жгут свечи, сколько хотят?

- Пусть жгут, чтобы и диавол сгорел. Тут вон весь мир полыхает. Только свечечка, которую они зажигают, должна быть со смыслом, то есть она должна сопровождаться молитвой.

Великое дело отдать себя Богу! Мы едим сладкие плоды, а смолу деревьев в кадиле приносим в жертву Богу. Вкушаем мед, а в жертву Богу приносим воск, но ведь и тот мы часто смешиваем с парафином! Одну-то лишь восковую свечу мы приносим Богу из благодарности за Его щедрые, богатодаянные благословения, так что же - смошенничаем и с ней? А если бы Бог хотел, чтобы мы приносили Ему мед? Представляю, что бы мы делали тогда! Мы приносили бы Ему в жертву или медовый сиропчик, или немножко водички с сахаром. Да не примет нас Бог всерьез! Экономить можно на всем, кроме служения Богу. Богу должно приносить самое чистое, самое лучшее.

- А народ, Геронда, не очень-то понимает, почему жечь парафиновые свечи - это неблагоговение.

- А вы им скажите: "Жечь парафиновые свечи в храмах вредно для вашего здоровья". Тогда они маленько задумаются. А если храм еще и маленький, то [с такими ненатуральными свечами] можно задохнуться! Лучше возжечь одну маленькую свечечку, но из чистого воска, чем здоровенную свечу из парафина. Как раз от этого многие чувствуют себя дурно в храмах и падают в обморок. Маленький храмик - и полыхает весь этот парафин!.. Но если бы еще только это... Маслами, негодными в пищу, хотят наполнять лампадки. До чего же дошли люди! В Ветхом Завете говорится, что елей, который использовался в храме, должно было изготовлять из маслин, собранных с деревьев, а не из тех, что упали на землю. Что, Бог имеет нужду в масле и ладане? Нет, но [от этого] Он приходит в умиление, потому что это приношение, через которое выражается благодарность и любовь человека к Нему. На Синае на меня произвело впечатление вот что: бедуины не имеют, несчастные, ничего для приношения [Богу]. И что же они делают: подбирают камушек, который чуть-чуть отличается от других - во-о-т такой малюсенький или, если найдут где-нибудь в расселине два-три листочка, кладут это на тот камень, в который Моисей ударил жезлом, и истекла вода, и оставляют свое приношение там. А матери, кормящие грудью, идут туда и выдавливают [на этот камень] несколько капель молока, помышляя: "Да даст мне Бог молоко для кормления моих детей". Посмотри только, какая у них благодарность [Богу]! Это ведь не пустяшное дело. А что творим мы?.. Эти люди будут судить нас. Они оставляют там, на камне, деревяшечки, листочки, камушки... Что, Богу все это нужно? Нет, не нужно, но Бог помогает, видя благое сердце, благое произволение.

- Геронда, зажигая свечу, надо говорить, что она ставится ради такой-то цели?

- Ты зажигаешь свечу - куда ты ее посылаешь? Разве ты не посылаешь ее куда-то? Свечой мы что-то просим у Бога. Когда ты возжигаешь ее и говоришь: "За тех, кто страдает телесно и душевно, и за тех, кому это нужно больше всего", - то среди этих людей есть и живые и усопшие. Знаешь, какое упокоение испытывают усопшие, когда мы ставим за них свечу? Так мы находимся в духовной связи с живыми и усопшими. Одним словом, свечка - это "антенна", с помощью которой мы вступаем в контакт с Богом, с больными, с усопшими и так далее.

- Геронда, а зачем мы кадим ладаном?

- Мы возжигаем его для славословия Богу. Его мы славословим и благодарим за Его великие благодеяния во всем мире. Ладан - это тоже приношение. И после того, как мы, покадив иконы в храме, приносим его Богу и святым, мы кадим и людей - живые иконы Бога.

В просьбе ли, в благодарении ли - прилагайте сердца. "Боже мой, всем сердцем прошу, чтобы Ты оказал мне эту милость", - так я "говорю" свечой. А ладаном я взываю так: "Благодарю Тебя, Боже мой, всем сердцем моим за все Твои дары. Благодарю Тебя за то, что Ты прощаешь многие мои грехи, и всего мира неблагодарность, и собственную мою неблагодарность многую".

Насколько можете, возделывайте [в себе] благоговение, скромность. Это поможет вам приять Благодать Божию. Потому что, имея благоговение, духовную скромность, человек, если он еще и смиренный, принимает Божественную Благодать. Если же в нем нет благоговения и смирения, то Благодать Божия не приближается к нему. В Священном Писании написано: "На кого воззрю, токмо на кроткого и молчаливого и трепещущего словес моих" [1].

1) Ис 66, 2.

+3

297

Печаль за наши согрешения (старец Паисий Святогорец)

— Геронда, как человек может помочь себе не повторять совершенный им проступок?

— Если человеку станет по-настоящему больно за свой проступок, то он его не повторит. Для того чтобы человек исправился, в нем должно присутствовать внутреннее сокрушение с искренним покаянием. Поэтому святой Марк Подвижник говорит: "Если человек не восскорбит о своем грехе, в соответствии с его мерой, то он снова легко впадет в ту же сеть" [1]. То есть, если грех невелик, требуется меньшее покаяние, если грех тяжелее, требуется покаяние большее. Не рассматривая величину своего падения и не печалясь о нем в соответствии с этой величиной, человек легко впадает в то же самое или даже еще большее прегрешение.

— А как мы можем понять, что опечалились о нашем падении не в соответствии с его величиной?

— Доказательством несоответствия между падением и печалью является то, что вы снова впадаете в тот же самый грех. Кроме этого, следя за собой, не ограничивайтесь одной [духовной] диагностикой. Ведь вы без конца занимаетесь [духовными] микробиологическими исследованиями. Найдя своего [духовного] микроба, вы разглядываете его и говорите: "Надо эту козявку раздавить". Однако лечения вы так и не начинаете. Ну хорошо, вот вы убедились, что страдаете каким-то недомоганием. Сразу же надо думать о том, как эту болезнь исцелить. Какая польза от того, что вы будете постоянно заниматься одними анализами, не стараясь исправиться? Вы говорите: "У меня есть такая-то страсть, у меня есть страсть другая". Однако вы не отсекаете эти страсти и, причитая, остаетесь в том же страстном состоянии. Таким образом, вы выбрасываете на ветер свои силы и растрачиваете себя попусту. Вы растрачиваете свой ум, свое сердце. От расстройства вы становитесь больными и потом ничего не можете делать. Затем, выздоровев, опять начинаете причитать: "Как же это я так в тот раз заболела? Почему это произошло?" Я не говорю, что не надо следить за собой, нет. Не позволяйте своим прегрешениям проскакивать незамеченными. Но, брат ты мой, расстраиваться тоже нужно до какого-то предела! Нельзя быть равнодушным, но ведь и чувства злополучия, несчастности тоже надо избегать! Ты сделала что-то неправильное? Задумалась над этим? Увидела, в чем была твоя ошибка? Осознала ее? Поисповедовалась в ней? Если да, то продолжай свой путь, не застревай на этой ошибке. Отложи ее только в своей памяти, для того чтобы в следующий раз, когда тебе снова представится повод ее повторить, ты была внимательна. Если мы не стараемся исправить своих ошибок, то расстройство из-за них бесполезно. Печалясь об ошибках, не стараясь их исправить мы все равно что без остановки плачем о каком-то больном, но при этом не стараемся помочь ему стать здоровым.

— Геронда, печалиться не нужно даже тогда, когда ты заслуженно страдаешь за какую-то совершенную тобой ошибку?

— Не так. В этом случае печалиться нужно, однако печаль должна быть соответственной, соразмерной твоей ошибке. Если тебе не станет больно за совершенную тобой ошибку, то ты по легкомыслию снова впадешь в нее — то есть останешься неисправленной. Однако, если, начав с покаянной печали, ты доходишь до отчаяния, значит, ты опечалилась больше, чем требовалось. В подобных случаях необходимо немножко взбодрить себя и отнестись к совершенной тобой ошибке с некоторой долей доброго равнодушия.

1) Ср. Добротолюбие в русском переводе. Т. I. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1992. С. 560.

+1

298

"Сие творя углие огнено собираеши на главу его" (старец Паисий Святогорец)

- Геронда, если человек не нуждается, но только притворяется таким, то надо ли ему помогать?

- Христос сказал, что надо, не испытывая, давать тем, кто у нас просит [2]. И даже если просящий не нуждается, ты все равно должен ему дать. Радуйся, что [у тебя есть возможность] оказать милостыню. Бог "дождит на праведныя и на неправедныя" [3], так почему же нам не помочь своему ближнему? А разве сами мы достойны всех тех даров, которые подает нам Бог? Он "не по беззаконием нашим сотворил есть нам, ниже по грехом нашим воздал, есть нам" [4]. Какой-то бедняк просит тебя о помощи. Даже если у тебя есть сомнения на его счет, все равно, с рассуждением, помоги ему, чтобы тебя потом не искушал помысл. Помнишь, что писал авва Исаак: "Далее если человек сидит верхом на коне и просит у тебя - дай ему" [5]. Ты не знаешь истинного положения дел. Твое дело - верить тому, что говорит тебе просящий, и подавать соответственно тому, сколько он у тебя просит.

Если у нас, к примеру, есть всего лишь тысяча драхм и мы, отдавая их нищему, переживаем, что не можем дать больше, то, помимо подаваемого нами благословения (то есть этих денег), мы вкладываем в совесть этого нищего Христа и добрую обеспокоенность. То, что мы сделали, растревожит его, потому что его ум будет постоянно возвращаться к тому милосердному человеку, который вместе с "хилиариком" [6] отдал ему свое наполненное болью сердце. Этот несчастный дойдет до того, что анонимно вышлет своему благодетелю все взятые у него деньги, или даже еще больше. Со мной как-то произошло подобное. Однажды, когда я был в Салониках, меня остановила одна женщина, с виду цыганка, и попросила денег для своих детей, потому что ее муж был болен. У меня было только пятьсот драхм, я отдал их ей и сказал: "Прости, но больше дать тебе нечего. Если хочешь, возьми мой адрес и напиши мне о здоровье твоего мужа. Постараюсь прислать тебе со Святой Горы больше". В скором времени я получил письмо, в котором было пятьсот драхм и приписка: "Благодарю тебя за твою доброту. Возвращаю тебе деньги, которые ты мне дал". Если подавать с болью, то принимающий милостыню будет опаляться любовью, Христом, и сам станет раздавать, а не собирать. А если просящий милостыню окажется человеком очень жестокосердым и будет копить собираемые деньги, то радости ему они не принесут. Бог устроит так, что собранные им деньги пойдут туда, где они будут нужны. А на долю жестокосердого попрошайки достанется лишь усталость и изнурение от того "сбора пожертвований" (назовем это так), который он [сам того не ведая] организовал для других.

- Стало быть, Геронда, сколько надо давать?

- Столько, чтобы тебя потом не грызла совесть. Необходимо рассуждение. Не надо давать сто, а потом расстраиваться, что не дал пятьдесят. Требуется особое внимание, если человек имеет любовь со многим вдохновением, энтузиазмом. В таком случае следует маленько притормаживать свою любовь и энтузиазм, чтобы после не раскаиваться в том, что, дескать, много дал тому несчастному, а надо было дать меньше, и вот самому теперь приходится сидеть с пустыми руками. Потихонечку такой человек приобретет опыт и будет давать милостыню в соответствии с тем самоотвержением, которое у него есть.

- Геронда, а когда претензии просящего чрезмерны, надо ли их удовлетворять?

- Здесь требуется рассудительность и еще раз рассудительность. Когда человек просит у тебя что-нибудь для того, чтобы покичиться полученным перед другими, дай ему. Смотри, ведь Христос не сказал Иуде: "Какой же ты апостол? Положи конец своему сребролюбию!" - но поручил ему и денежный ящик. Однако если кто-то просит у тебя, к примеру, банку варенья, и у тебя она есть, но ты знаешь, что и у самого просящего есть целая бочка, а у кого-то еще нет варенья совсем, то скажи тому, кто имеет и просит еще: "Брате, аще хощеши, дай и ты маленько из того, что имеешь, такому-то". Но если такого нуждающегося нет, то дай просящему, раз он попросил тебя об этом, и ничего ему не говори. Если в нем есть чувствительная струнка, то от этого даяния он может прийти в умиление и исправиться.

Итак, в подобных случаях происходит то, о чем пишет святой апостол Павел: "Если враг твой делает тебе зло, а ты делаешь ему добро, то ты собираешь на его главу горящие угли". Не в том смысле, что ты испепеляешь своего врага, но в том, что, когда ты делаешь ему добро, в нем приходит в движение любовь. Любовь есть Христос, и в человеке начинает действовать Божественная Благодать. А потом человек изменяется, потому что его обличает совесть, то есть он бывает палим тогда собственной совестью. Однако делать добро ради того, чтобы кто-то был обличаем совестью и возвращался на путь истинный, неправильно, поскольку и этим добро лишается силы. Делай добро с любовью. Когда ты "мстишь" своему врагу добром, то он в хорошем смысле изменяется и исправляется.

В Конице был один пьяница, имевший семью. Я давал ему какие-то деньги. Некоторые узнали, что я помогал этому несчастному (он сам им об этом рассказывал), и сказали мне: "Не надо давать ему денег, он пьет". Сам он говорил мне: "Дай мне для моих детей", и я, когда давал ему милостыню, говорил: "Возьми это для твоих детей". Я знал, что он пьет, но знал и то, что мои слова немножко помогут ему: он будет продолжать пьянствовать, но и о детях своих маленько будет думать. Если бы я не давал ему денег, то он мучил бы свою жену, потому что забирал бы тогда те деньги, которые она зарабатывала (а она, бедная, ходила горбатилась по чужим домам), пропивал бы их, а дети страдали бы еще больше. Однако, когда я говорил ему: "Возьми это для твоих детей", он вспоминал маленько и о своих детях. Понятно? Мне было за него больно, он видел это, и в нем начиналась внутренняя работа. Многие исправились подобным образом. А некоторые, обличаемые впоследствии совестью, возвращали и деньги.

Своей логикой мы не даем работать Христу. Если вы хотите быть евангелистами (но, конечно, не протестантами), то учитесь истинному Евангелию уже сейчас.

http://3rm.info/21306-sie-tvorya-uglie- … u-ego.html

+1

299


012.Люди церкви. Схиархимандрит Власий (20.05.2011)

+1

300

Посмотрите, пожалуйста, этот ролик. Тут вам и иридодиагностика (16:06), и дружба с ученицей Ванги, целительницей Людмилой Ким (17:07), которая даже шаманит в батюшкигом присутствии (18:27). Да и отзывы о нем мягко говоря неоднозначные. Я бы с этим старцем поосторожнее была.

0


Вы здесь » ЗНАКИ ИСПОЛНЕНИЯ ПРОРОЧЕСТВ » История и сущность Православия » Старцы и старчество. Наставления и советы.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC